Такого рода женишки обстряпывали свои дела тихо, быстро, при помощи бутылки самогона и двух-трех дружков.
Приходили свататься и к Нюре.
Первым заявился Ванька Мотыхляев. Домой он вернулся в середине лета и ходил еще во всем солдатском, опираясь на палку. Он торжественно застыл у порога, едва перешагнув его, и друзьям-товарищам от неожиданности пришлось столкнуть его с места, испортить так хорошо обдуманное начало. Впрочем, Ваня ничуть не растерялся.
— Не знаю, как это делается, понимаешь, — сказал он, выставляя на стол бутылку мутного, желтоватого самогона, — но дело вот в чем, понимаешь…
Нюра остановила его:
— Погоди, Ваня! — Легонько дотронулась до плеча сына, замершего на подоконнике за ее спиной. — Вова, иди поиграй в приделе маленько…
Сын ушел с неохотой, все оглядываясь на мать и все суровея: не вздумай меня обмануть!
Без приглашения, полагая, что отказа не будет, друзья-товарищи уселись за стол. Мотыхляев начал снова:
— Не знаю, как это делается, понимаешь, но дело вот в чем: айда, Нюра, за меня замуж!
Нюра пожала плечами: так это было несерьезно… Несерьезен был вид и самого жениха. Напялив на солдатское обмундирование пиджак от костюма, купленного, должно быть, еще до войны на семнадцатилетнего, Ваня Мотыхляев теперь не знал, куда девать удлинившиеся руки, боялся шевельнуть стиснутыми, чуть ли не вдвое сложенными плечами и сидел круто сгорбившись.
— Я тебя знаю, понимаешь. Как ты тут жила, я поспрашивал людей, — продолжал без остановки Мотыхляев, красный и потный, похоже, уже слегка навеселе. — Держала ты себя хорошо, не то что некоторые, понимаешь. Ну, что там у вас со Степкой перед войной было, так до меня это касательства не имеет. Муж он тебе, понимаешь, не муж — погиб и не вернется. Ша! А нам надо жить, понимаешь. Я тебя хорошо знаю, ты меня знаешь неплохо, чего нам еще, понимаешь?
— Погоди, Ваня, — еле выговорила Нюра сквозь перехлестнувшееся дыхание. — Погоди…
— Чего годить-то, не понимаю. Скажи, ты меня знаешь?
Да, Нюра хорошо знала его. Парень как парень, ничего худого не скажешь, работящий. Ни к чему не придерешься. И из семьи хорошей. Только вот…
— Знаете, ребята, — сказала Нюра ласково, с улыбкой, — идите-ка вы с этим делом в какой-нибудь другой дом.
Мотыхляев долго непонимающе смотрел на нее, пока не сообразил:
— Ты что, отказываешь, что ли?
— Выходит, так.
— Ну, смотри, девка, тебе жить! — похоже, даже облегченно сказал Ванька Мотыхляев и скомандовал дружкам: — Айда, славяне, форсливые бабы не по зубам нам, видать! Поищем девок попроще!
Приходили еще двое, ушли с тем же. Один из них, совсем даже не знакомый Нюре парень, до войны околачивавшийся где-то на учебе в городе, попробовал было возразить:
— Слушай, так нельзя же! Что ты всю войну блюла себя, являла собой добрый пример, честь и хвала тебе! Но из мертвых делать идолов и поклоняться им, слушай, это уже первобытность какая-то! Проще надо жить.
Похоже, грамотный был. Держался с достоинством, не выставил, как другие, бутылку самогона на стол. Но очень удивился и не мог скрыть удивления, когда увидел в дверях придела детскую головенку:
— О! А я и не знал…
Нюра рассмеялась, махнула на женишка обеими руками и ушла в придел. Там, в темноте, она потихоньку заплакала. Сын, прижимаясь к ней, принялся «жалеть», стискивая шею, поглаживать по волосам, вытирать слезы крохотными своими ладошками. И все это — молча, молча…
2
Яков Малов сдержал свое слово: к осени капитально отремонтировал свой дом и с окончанием полевых работ затеял справить в нем новоселье. Все видели, что человек собирается зажить на крепкую ногу, рачительным хозяином, добрым семьянином. И солдатки-вдовушки да обездоленные войной девки-перестарки зорко следили за каждым его шагом, шушукались, гадали, на кого же из них падет его выбор. Прихорашивались, завидя Малова, и, сами того не замечая, молодели при нем.
А он, сухой, крепкий, с развернутой грудью, на которой неизменно посверкивал гвардейский значок, вываливался из ходка, выкрикивал свое обычное приветствие «Здравия желаю, бабы!» и принимался сворачивать «козью ножку». Раскурив ее, Яша делал таинственное лицо и осторожно намекал: «Слышал я…» Все замирали, затаив дыхание, и он выплескивал свой очередной соленущий анекдот. Опомнившись, бабы обрушивались на него с тумаками, а он только похохатывал короткими очередями: «ха-хи!» да «хо-хэ!» — в суматохе успевал одну ущипнуть, другой врезать чуть пониже спины, а третью и в щечку чмокнуть. Растрепанный женщины долго приводили себя в порядок, отворачивали в сторону пылающие лица, ругались: