И были они так немыслимо счастливы, так отрешены от всего «неихнего», что свободно проходили сквозь стены, ходили по воде, как по земле, а по земле, как по воздуху, и видели друг друга за пять верст. И спеклись для них эти дни и ночи в одну короткую молнию. И все время — по дороге к милому и обратно — Нюра слышала, как пел в уреме соловей, ее соловей.
А потом…
Потом, ровно через неделю, грянула война.
Степана призвали на второй же день.
— Милая моя, хорошая моя! — сказал он. Нюре на прощанье и велел ждать, очень ждать его.
Пропащий день
1
Она проснулась среди ночи внезапно и уже не могла сомкнуть глаз. В приделе было жарко от натопленной с вечера голландки. Голова горела от нахлынувших вдруг воспоминаний, ненадолго хватало свежести перевернутой подушки. Из той половины избы доносились неумолчные стоны и шепот — к непогоде, что ли, мать страдала спиной. Слышно было, раза два она сползала с печи и подолгу жаловалась иконам в переднем углу. Молилась истово, шепот ее то усиливался до внятности отдельных слов, то замирал до еле различимого шипения. Казалось, она не одна там мается — кто-то жарко спорит с нею, упрямо торгуется.
Осеннее утро пришло хмурое, хилое — у него едва хватило сил мало-мальски обозначить окна. Нюра решительно встала, ощупью оделась.
— Корову-то, ох, ой! — застонала на печи мать. — Корову-то уж сама подои сегодня. О-ох! Меня пристигло!
— Подою, — коротко и несколько резковато откликнулась Нюра, уже взявшаяся за подойник. Она не помнила, когда мать выходила к корове, а послушать ее — так получается, что она только сегодня уступает дочери заботу эту каждодневную.
На дворе мелкий, бесшумный и ровный дождь мигом покрыл лицо и руки липкой и противной, как паутина, пленкой. Каменные плиты, устилавшие двор, тускло поблескивали. По ним пощелкивала капель, стекающая с крыш.
Под навесом было глухо и тепло. Корова с шумным вздохом поднялась навстречу Нюре, зашлепала ушами, стряхивая неотступный животный сон. Нехотя поднялся и бычок, лежавший рядом, потянулся, сладко провиснув на далеко отставленных задних ногах, встряхнулся и сунулся мордой к присевшей Нюре, по-человечьи запросто обдал ее теплым щекотливым дыханием.
— Айда пойди, не мешай! — отмахнулась от него Нюра полотенцем. Бычок отдернулся, будто бы испугавшись, тоненько промычал и в лад с матерью принялся за жвачку.
Нюра насухо вытерла обмытые соски, и первые струйки молока ударили о стенки подойника звонко и радостно.
Привычно ловко работая руками, Нюра думала о словах матери уже с той легкой досадой, которая, как снежинка на излете, скоро уляжется и затеряется в числе себе подобных навсегда. В душе росла озабоченность: каким будет день, как нынче поработается в поле?
— Дождь-то все идет? — спросила мать обычным своим страдальческим голосом, едва Нюра перешагнула порог.
— Идет, — ответила Нюра, а мать затвердила:
— Вот! Вот! Вот! Бог-то, он терпит, терпит да пошлет свою кару! Забыли его — он и прогневался! Ох, господи, прости меня, грешную! Нюра, налей-ка мне кружечку парного, может, полегчает. Нет, господь-то, он все-е-е видит!
И все время, пока Нюра готовила завтрак, с печи неслись пророческие стенания матери.
— В священном-то писании сказано: от меча и огня погибнет род людской. Близок конец света-то, бли-и-изок!
И мольба, мольба — пощадить ее, грешную овечку божью!
У Нюры все валилось из рук, но она молчала: была приучена безропотно выслушивать мать…
Ссылаясь на слабое здоровье, мать засела дома, едва Нюра впряглась в работу. Мало сказать засела — зачастила в церковь, развела полный угол святых с неугасимой лампадкой перед ними… Все больше начинала подозревать Нюра, что отец, который ушел однажды в город на заработки и пропал, может, и не умер там, как говорили, а просто не захотел вернуться домой к такой ноющей женушке. Будь даже так, Нюра понимала и прощала отца, хоть и было обидно: почему ей одной за все терпеть?!
— Иди завтракать, мама!
— Чтой-то не хочется, доченька. Потом разве…
Сидя дома, мать всегда просила чего-нибудь «помягче» — того, другого, третьего, что положено только больным да самым дорогим гостям. Но чаще мать доставала все это сама, Нюре же приходилось только расплачиваться, рассчитываться.
Завтракая, Нюра поглядывала в окно — мало прибавлялось свету. Казалось, ночь раздумала отступать, вот соберется с силами и вернется, захозяйничает опять. Не верилось, что где-то может взойти и наверняка уже взошло солнце. С низкого хмурого неба, провисшего над землей, как старый дрянной полог, все сеяло и сеяло.