— Ты чего?! — взбеленился он, торопливо вскакивая на ноги и бросаясь к Нюре. А она подняла выпавшую было из рук лопату, взяла ее на изготовку и спокойно предупредила:
— Не подходи. Искалечу.
Подействовало.
Шумно и зло дыша, Яша внимательно всматривался в Нюру сквозь темень. Немного погодя вдруг обмяк и хохотнул:
— Фердамт нохмаль! Как ловко меня сковырнула!
Зашуршал бумагой, загремел табакеркой.
— Ловка драться-то! Только беспощадна шибко!
— Поддайся тебе, так и мне пощады не будет.
— Ха-хо! Это уж как пить дать!
Огонек зажигалки осветил снизу острые широкие скулы его, черненькие, глубоко посаженные глаза, внимательно и все еще остро целящиеся. Огонек зажигалки потух, и стало совсем непроглядно темно. Было слышно, как бригадир садится на ящик, устраивая его поустойчивее на изрытой, неровной земле, а потом засветился земляникой конец цигарки.
— Зря ты эдак-то, Нюра! — примирительно упрекнул Яша. — И я, понимаешь, с бухты-барахты полез… Но ты — зря. Так недолго и человека искалечить.
Жеребец Самсон, неразличимый в черноте ночи, осторожно напомнил о себе: проскрипел сбруей, тяжело, со стоном вздохнул.
— Слов особых я не знаю, а дело такое, Нюра: я только о тебе и думаю. Больше ждать я не могу, ферштейн… Я решил так: в мой новый дом, как говорится, войдешь хозяйкой ты, Нюра… Ну, златых гор я не нагреб, конечно, но…
Нагоревший конец цигарки обрушился, наверное, прямо в рукав курильщика: он зачертыхался, принялся шумно и суетливо отряхиваться. Возился с этим долго, однако не забыл, на чем остановился:
— Но, думаю, для разгона нам с тобой хватит. Учти, у меня рука легкая… У меня… Я…
И пошел, и пошел: «у меня, я, у меня, я!». Скромненько намекнул на то, сколько барахла привез. Как уже окончательно и бесповоротно решенное, выкладывал свои намерения на ближайшее будущее, на несколько удаленное и на самое отдаленное.
— Чего молчишь? — спохватился наконец Малов.
— А что я скажу? У тебя все уже обмозговано.
— Да как иначе! С бухты-барахты с этим делом ничего не выгорит. Я, может, уже полгода, помнишь, с того самого дня, — только о тебе и думаю!
— А мне начхать на это! — взорвалась Нюра. — Понимаешь, начхать, если ты без меня все решил! Я человек… Не вещь и не корова. И ты должен, обязан спросить меня. Вот спроси-ка, спроси, — может, я с тобой и на одной улице жить не захочу, а ты мне толкуешь о теплом, уютном стойле, что приготовил для меня в своем хлеву, мол, как заведу, так и стой смирнехонько!
— Ты чего? Ты чего это? Чем я тебя обидел? Это сейчас, что ли, что обнял? Так, может, я испытывал тебя!
— Ой, да я совсем не об этом! — устало вздохнула Нюра и оперлась руками и подбородком о черенок лопаты. — При чем тут обида!
— Не знаю, какого… тебе еще надо! — просто и буднично выматерился Малов.
— Не притворяйся. Знаешь, — спокойно возразила Нюра. — Жеребец, и тот сначала к морде кобыльей лезет, а ты сразу к хвосту. Вот и получаешь копытом по рылу. Айн, цвай, драю-то и нету.
— Ах, ты во-о-он как-ка-а-ая! — воспрянул злым духом Малов и, запустив цигарку черт-те знает куда, пошел на Нюру.
— А ты-ы-ы дума-а-ал?! — передразнила она.
— Ну вот что, девка! — угрожающе понизил голос Малов, остановившись совсем близко. — Таких мы много видели, которые любят цену себе набивать. А уж я тебе устрою! Ты у меня завтра же взревешь, понимаешь, запросишь пощады! Меня многие видели, как я ехал сюда, ферштеен?.. И кто поверит, что мы сегодня тут с тобой только разговорчиками занимались? Стоит мне только сболтнуть…
— Дава-а-ай, дава-а-ай! — рассмеялась Нюра. — Да-ва-а-ай, Яша! Эх ты…
Хотела уже повернуться и уйти — вспомнила прежнего Яшу Малова, того, весеннего.
— Вот что, Яша, ты выбрось дурь из головы, тебе это не к лицу. Женись. Нынче же. А то и вправду изварначишься. Варю Токманцеву вон возьми. Она уж давно сохнет по тебе. Хорошая девка…
Малов покаянно вздохнул:
— Эх-х, слушай, Нюра! Ты сдурела, ей-богу! Конечно, я тут сморозил кое-что, понимаешь… Но это — с обиды. Да и хлебнул уже маленько… Конечно, может, я и не так подошел к тебе. Но это — сдуру! Ей-богу, понимаешь! Все-таки у меня что-то есть к тебе. К тебе! Только я не умею сказать…
Между делом он опять задымил.
— Я, Нюра, хочу красиво и ладно жить… У меня, может, свой пятилетний план. Я хочу пожить так, как мне хочется. И я имею на это право, полное фронтовое право. Нет, я в кусты не заползу, но положенную мне радость, не греши, отдай! Положено — даешь!