3
Теперь Нюре был черед идти впереди. Клава зашагала след в след.
Зимник пошел в гору. Если его изобразить на карте, зимний прямик был тетивой, а сам тракт — дугою лука, и подруги опять выходили на эту гудящую кривизну, где — при ясном небе и великолепном солнце — по земле неслись такие стремительные потоки снега, с завихрениями и столбовыми всплесками, что казалось: вся земля летит в тартарары.
— Беда с этой квашней! — послышалось сзади. — Опять отстала! Эй, ты, раздвига-а-а!
Клава закашлялась от надрывного крика, зашаталась, вконец обессиленная, и Нюра подхватила ее. Так, подпирая друг дружку, они застыли в ожидании отставшей Вари. Но та, смутно помаячив в снежной вихроверти, вдруг совсем исчезла из виду.
Они нашли ее, уткнувшуюся в сугроб и жадно хватавшую снег прямо ртом. При виде подруг она испуганно дернулась, заломила голову и запричитала:
— Ой, моченьки нету-у-у! Ой, маменька родима-а-ая! Не дойти мне до дому-у-у! Идите вы уж без меня-я-я!
— Вставай, Варя!
— Дома наорешься, на печи, а тут некому тебя слушать!
Подхватили ее под руки и поплелись…
Временами трудно было понять, кто на ком висит, кто кого ведет: Нюра и Клава то и дело проваливались в задорожную мяготь по колено, а то и по пояс, и тогда все трое подавались в одну сторону, готовые вот-вот устроить кучу малу. Иногда попадался твердый, чистый от заносов пролет дороги, и Варю отпускали одну — иди, дай нам дух перевести, но она и тут умудрялась сбиться с пути, завязнуть в обочине, взывала тоненько и жалобно, будто из последних сил. Клава кричала на нее, материлась:
— Чего опять разлеглась, мать-перемать растаковская!
— И чего уж ты эдак-ту на меня, Клава-а-а! — ныла та.
— Ишь, еще не кричи на нее! Да тебя ремнем, ремнем бы надо! Раскисла, квашня! Нам с тобой до ночи ползать тут?! Нам с Нюрой, что ли, сытнее и легче?!
Варя поднималась, ковыляла дальше и опять падала. Вскоре уже чуть ли не волоком волокли ее.
Часто отдыхали, но неподолгу — ветер пронизывал насквозь. И мало было проку в том, что он был теперь попутный, — валил с ног.
И по-прежнему висело над ними бессовестно синее небо, сияло развеселое весеннее солнце. Казалось, оно не двигается с места, казалось, попридержало свой ход — любопытно же: надолго ли хватит сил у этих трех горемык!
— Все! — выдохнула Нюра и первой опустилась в снег.
Они были у сворота в родное село. Оно едва обозначалось внизу ветвистой рябью тополей и прерывистой мутью улиц.
Рядом с Нюрой бухнулась Варя, из пазухи ее при этом что-то выпало. Прежде чем угадать, что же это такое, Нюра накрыла рукою в варежке находку и посмотрела в лицо подруге. Как это всегда бывает с честными людьми в подобных случаях, сама же первой отвела глаза. Варя усмехнулась, встала и бодро пошла дальше.
— Глянь! — слабо удивилась Клава. — Квашня-то наша поднялась, побежала, да емко так!
— Ты глянь… — сказала ей Нюра, убирая руку.
Глянули.
Оказывается, Варя выронила и оставила им ровно-круглый, обкатанный в ее мелких зубах, как речной голыш, кусочек сухаря…
Нюре тут же пришлось пожалеть, что она показала его Клаве: та рухнула на колени, взревела:
— У-у-у, сучье племя-а-а! Она отставала, чтобы хрумкать, а мы перли ее на своем горбу!!!
Клава воздела кулаки над головой и бог знает что закричала вслед Варе, которой уже не было видно. Нюра притянула ее к себе.
— Будет тебе, будет… Побереги силы. Их у нас с тобой — дай бог до дому доползти.
— Силы! Силы! — Клава схватила несчастный кусок-обглодыш, черный и тяжелый, как кусок глины, и запустила его в метель что есть силы.
Полку прибыло
1
Сын сидел на подоконнике, смотрел на улицу в открытое окно и заливался дробным, безудержным смехом.
— Чему ты смеешься, сына?
Сын, призывая к молчанию, погрозил матери, как это у детей бывает, неразогнутым указательным пальцем. Затем он как-то по-особенному сложил губы и запищал:
— Шип-шип-шип! — совсем как гусенок, а сам торопливо поманил к себе мать.
На лужайке перед палисадником паслась большая гусиная семья. Едва Вова запищал, гусак и гусыня вскинули головы, вытянули шеи и, встревоженно погуркивая и озираясь, поспешили на звук — к ограде палисадника. Конечно же, они воображали, что где-то застрял-запутался один из их гусят-увальней.
Вова, оборвав писк, залился смехом.
— Чего же ты их обманываешь? — потрепала ему вихры мать. — Не совестно тебе?
— А чего они такие дурные!