Солнце уже накалило подоконник. Оно распалилось вовсю, просвечивало жарко сквозь листву ильма. Полевые дали колыхались в зыбком мареве. Звуки, словно испаряясь на ходу, доносились слабыми-слабыми.
Вот ведь — только присела, а телом овладевает истома, борясь с которой, не знаешь что и подумать: то ли в ушах у тебя звенит, то ли это гудит сама земля. Прислушаешься чутко-чутко, и вдруг что-то всплеснет в груди. Не сразу разберешься что, и грустно тебе — так быстро миновала весна, и радостно все же — впереди целое лето.
Воскресное утро июня, тихое и солнечное — реветь хочется от смутных воспоминаний и счастливого предчувствия…
— Нюра-а-а, — ударил в спину скрипучий голос с печи, — что ж, по пиканы-то сходишь сегодня ай нет?
По пиканы, по пиканы…
Это в войну завели бабы такой порядок: как покончат с весенними полевыми работами — управлялись с ними всегда к середине июня, так всей артелью двинут в лес. К тому времени там в самый сок входила всякая съедобная трава: щавель, кислица, пиканы. Набирали и привозили ее возами, ели так, готовили из нее всевозможную нехитрую снедь — кто на что горазд. Так повелось, так делали каждый год, и это стало своего рода праздником — зеленухой…
И нынче занималось доброе лето, травостой был густой и сильный. По разговорам, каждому не терпелось дорваться до пиканов. Мальчишки, как всегда, таскали их из ближних лесочков — да ведь это только на понюшку!
Нюра скатала в жгутик тонкий и емкий холщовый мешочек.
— Мама, ты куда-а-а? — насупился сын.
— К правлению схожу покуда, — как можно спокойнее сказала Нюра, боясь, что сынишка будет проситься в лес.
— Да-а-а, ты уедешь!
— Так там же никого из маленьких не будет!
— Да я не хочу с тобой! Чтобы — ты со мной!
— Это куда же?
— На пруд. К деду. Рыбу удить. Уху варить.
— Чего же ты прохлаждаешься?
— Дед велел, чтобы мы с тобой вместе пришли…
— А пиканов кто принесет нам?
Сын тяжело вздохнул и совсем по-взрослому сказал:
— Ладно нето. Только ты мне дудок принеси. Много.
— Хорошо, хорошо! Мно-о-ого будет!
2
На завалинке у правления уже дымили мужики.
На крыльце стоял Иван Михайлович и, откинувшись назад, по-птичьи бросая голову с плеча на плечо, прибивал на дверь яркий плакат. Худые лопатки его двигались под гимнастеркой, стираной-перестиранной, в которой от защитного цвета осталось самое смутное воспоминание, и разве что еще на одну стирку.
Мужики заводили Саввушку.
— Саввушка, а, Саввушка! — слышался чей-то звонкий от подавляемого смеха голос. — Говорят, у тебя самогонишко частенько водится!
— Говорят, наверное. Если не сам это сейчас выдумал, — спокойно ответил Саввушка.
Все рассмеялись.
— Так, может, разжиться у тебя можно? Ради праздничка!
— Ради праздничка мне ругаться с тобой неохота, а то бы я тебе точный адрес указал. Всего из двух слов.
Совсем развеселились мужики.
Саввушка встал, потуже затянул пустой рукав под ремень, расправил на животе складки ситцевой белой в мелкий черный горошек рубашки. Был он этакий какой-то: не полный, а просто кругленький, росту — не среднего, а средненького, простоволосый, с лысинкой по темени, в хромовых сапогах, брюки напуском.
Все притихли, ожидая от него «отмочки», подались лицами вперед. Но он только покосился на солнышко.
Уже немало народу собралось у правления. Мужчины занимали завалинку по левую сторону крыльца, бабы — по правую. Ясно было, Саввушка встал и вышел на середину, с тем чтобы его видели все — он ничего спроста не делал. Неизвестно, с чего бы он начал свое праздничное чудачество, его упредил тот же нетерпеливый звонкий голос:
— Саввушка, а, Саввушка! Что же ты без балалайки пришел?
Тот быстро повернулся на голос и без запинки бросил:
— Вот ты, парень, большой уж, а без гармони!
Взревели все от восторга: надо же так отбрить нахала! В деревне сказать человеку, что он большой, а без гармони, все равно что назвать его дурачком.
— А моя балалайка — не твоя забота, — невозмутимо продолжал Саввушка, переждав, когда люди оправятся от хохота. — Надо будет, принесу хоть куда, хоть к тебе же вот. Не надобно, пусть себе висит спокойно.
— Хватит вам лясы точить! — закричала бабья сторона. — Выезжать уж давно пора! Когда мы в лес-то попадем!
Как по команде, все головы повернулись к крыльцу, все глаза впились в лицо Ивана Михайловича.
— Ладно, мужики, — сказал Иван Михайлович, — сходите кто, запрягите, сколько подвод найдется.