— Тьфу! — резко махнул рукой Саввушка. — Бестолочи! Говорил я вам, на конюшне ни одной головы, ни одного хвоста конского нет на сегодняшний час!
— Почему нет?!
— Что за новости еще?!
— Есть приказ вышестоящего начальства: выгнать на сегодня весь тягловый общественный скот в Боркотье пастись, и этот приказ выполнен мною аккуратно.
Все, кто здесь был, кто не успел еще уйти, — все опять посмотрели на Ивана Михайловича: как это понимать? Тот так и спросил у ломающегося перед народом Саввушки:
— Как это понимать?
— Очень просто. Могу еще раз объяснить, если непонятно. Тягловый скот пасется сегодня. Согласно приказу вышестоя…
— Чей приказ? — жестко спросил Иван Михайлович.
Саввушка очень выразительно передернул плечами — так что и слов не потребовалось.
— Чей приказ, я спрашиваю?
— Чей же может быть…
— Вот я и спрашиваю: чей еще может быть приказ, когда мы с председателем вчера договорились выделить лошадей для поездки людям в лес?
Колхозники медленно подались к крыльцу, и Саввушка поторопился с ответом:
— До меня такой приказ не дошел, поскольку председатель сел да покатил себе домой, поскольку он нездешний и поскольку ему тоже отдыхать требуется, и…
— Не тяни резину!
— Бригадир мне приказал!
— Малов?
— Да, Яков Григорьевич.
— Да он сам только что, полчаса назад, укатил в лес на подводе!
— Это он на Самсоне, который за ним закреплен. А остальные кони, рабочие которые, еще до свету угнаны в Боркотье.
Поднялся галдеж. Смелые на чем свет стоит ругали председателя, бригадира и старшего конюха, то бишь Саввушку. Робкие отделывались неразборчивым подголоском.
Иван Михайлович сидел обхватив руками колени и стыдился смотреть на колхозников. Он казался человеком, который провел бессонную, очень беспокойную ночь. На щеках темная щетина. В глазах лихорадочный блеск, и он старался спрятать их под низко надвинутым козырьком фуражки.
Нюра уговорилась с тремя-четырьмя товарками податься в лес пешком, была не была! Дожидаясь, когда бабы сбегают домой за мешочками, а кое-кто и за детишками, Нюра присела рядом с Иваном Михайловичем.
— Поедем… ой, что я говорю! Пойдем с нами, Иван Михайлович? Благодать в лесу!
Тот как-то вдруг замер, застыл, словно прислушиваясь к чему-то далекому-далекому, уловимому только для сердца.
— Правда, Иван Михайлович… Сходил бы побрился, переоделся бы… Есть же у тебя что-то… — Нюра с трудом нашла подходящее слово: — Что-то довоенное…
Он слабо и как будто смущенно отмахнулся, убрал ладонь с лица, сдвинул фуражку на затылок. Может быть, он и заговорил бы сейчас — помешала Клава Бажина, подбежавшая к правлению.
— Нюра!.. Иди-ка сюда… — еле выговорила она, кусками отхватывая воздух.
3
У ворот, во дворе, в сенках, в избе Мани Корлыхановой — везде теснились, гундосили и согласно кивали головами бабы, путалась под ногами девчоночья мелюзга. Чутье никогда не подводит бабу: в дом, где быть покойнику, она на полминутки, да раньше смерти приходит.
Нюра прошла в избу через шепот и вздохи:
— Бог-то, он видит!
— Вот-вот!
— Ой, да все мы грешны!..
— От кого же это она?
— А поди-ка разберись: с кем попадя трепалась ежли…
— Говорят, она уже не первый раз скидывает…
— А поди-ка сосчитай…
— И нынешнее нам не узнать бы, да вот, вишь, как оно получилось…
— Ой, прости нас, господи, грешных!
Маня Корлыханова и вправду умирала.
Достаточно было увидеть ее провалившиеся и обведенные зловещей синевой глаза, заострившийся и белый, словно обмороженный, нос, обесцвеченные и спекшиеся губы, которых уже не хватало на то, чтобы сомкнуться…
Глухо в избе и душно. Даже занавески не раздернуты. Пол заляпан кровью, и звон стоит в избе от тяжелого полета черно-синих мух.
— Послали кого в больницу, нет? — спросила Нюра.
Бабы недоуменно запереглядывались.
— Клава! Тебя прошу: или пошли кого, или беги сама, нет, лучше сама, беги, прошу тебя, в Потаповку, в больницу! Беги лесом, напрямик, версту да выгадаешь!
Нюра еле перевела дыхание после стольких, без передыху слов. Раздернула все занавески, распахнула окна.
— А вы все чего тут столпились?
Бабы стронулись с места, но ни одна не пошла к выходу.
— Нюра… Да ты уж того… Не тревожь ее… Пусть спокойно отходит…
— Да вы что? А ну марш! Грейте кто воду, кто мойте пол. Лишние выйдите.
Когда бабы разом двинулись к дверям, в углу за печкой вдруг обнаружились сын и дочь Мани — испуганные, растерянные, забытые всеми.