— Бабы! Кто поближе живет — возьмите их с собой, — попросила Нюра.
Сын, семи-восьми лет, держался вроде бы молодцом, только что брови круто надломил да губы закусил. Но пятилетняя дочь, едва Нюра коснулась ее головки, порывисто приникла к Нюриной руке и, заглядывая снизу вверх с отчаянной тоской и надеждой, со слезами в голосе спросила:
— Мама спит, ага?!
У Нюры перехватило дыхание, она прижала к себе худенькое доверчивое тельце девочки и не очень скоро сказала:
— Спит… Спит ваша мама… А ты иди… Иди, пусть она поспит маленько…
Девочка пошла, оглядываясь, стараясь еще раз увидеть лицо матери и все повторяя:
— Пусть мама поспит маленько, пусть поспит…
Нюра оглянулась на больную, и опять зябко стало: Маня смотрела прямо на нее. Губы ее шевелились.
— Спасибо, Нюра, что пришла… — услышала Нюра, склонившись над нею. — Я посылала за тобой…
— Я пришла.
— Спасибо, Нюра…
То ли потому, что в открытые окна ворвался свежий воздух, то ли потому, что Нюра подошла близко к постели больной, но вдруг стало трудно дышать от дурманящего запаха крови. Однако Нюра сдержала себя.
— Зачем ты это сделала, Маня? Зачем…
Нюра наклонилась, чтобы посмотреть в глаза Мани, но та закрыла их. Она была укрыта лоскутным одеялом по самый подбородок, только правая рука лежала поверх, и видно было, как пальцы дергаются сами собой, мелко и пугающе бессмысленно.
Нюра принесла табуретку и села рядом. Побеспокоить больную новым вопросом она не посмела.
Маня Корлыханова была старше Нюры на один девичий круг, то есть, когда Маня выходила замуж, Нюра еще только собиралась впервые отпроситься у матери на вечернюю улицу.
Мане достался видный и ладный муж. Многие завидовали ей. Но некоторые из завистников с самого начала предсказывали: «Нет, проку не будет от такого замужества: женился парень, а самому еще в армии служить!» Два года, мол, срок немалый — и он может приостыть, и она… Ох уж эти вековечные разговоры о солдатках!
И сбылись ведь все злые пророчества! Евдоким вернулся со службы надутый, как индюк, форменное следствие учинил: как тут моя без меня? Никто худого слова не мог сказать о Мане, но и к этому сумел придраться. Заявился однажды домой пьянехонький — бух! по столу: «А-а-а, ты тут никому не нужна была, никто на тебя не позарился, так зачем ты мне такая уродина!» Хлоп дверью — и был таков. Куражился-трепался долго. То к одной посватается, то к другой, то у одной переспит, то другая его переманит. Кто знает, как долго бы еще это длилось и чем в конце концов завершилось, да началась тут война. Маня пришла провожать его с сыном на руках, но куда там! Евдокима окружили его подружки, и не поймешь, которая его настоящая, — все ревут. Так, издали, взглядом, чуть-чуть замутненным, и проводила Маня своего муженька на войну. Проводила и вскорости родила дочь. От Евдокима же. Успел-таки, подлец!
Ну, что дальше с Маней было, не только другому рассказывать, даже самому припомнить стыдно. Чего-чего только не вытворяла Маня-солдатка, брошенная жена! Трепалась, одним словом, так, как и трем распутным бабам не суметь, не успеть. Открылось в ней, раньше скромной и степенной, что-то такое, что тревожило мужчин уже за три версты, а женщин позывало плюнуть на все и пойти по ее стопам. И ни те, ни другие не могли осудить ее за это. Старички-бодрячки, фронтовики-отпускники, женишки-мальчишки — все кавалеры военного времени, все перебывали у нее, у Мани. Кости хрустели, чубы трещали: бились, дрались из-за нее. А она что — хорошела, да и только!..
— Нюра, подбери-ка ноги…
Она вздрогнула. Две бабы мыли пол. Надо было переходить на чистое. Нюра подхватила табуретку и шагнула к окну.
— Нюра! Глянь-ко сюда!
Бабы дико округленными глазами указывали под низкую деревянную кровать, на которой лежала Маня. Нюра заглянула туда и отшатнулась. Под кроватью стояла черная-черная лужа. И она еще не застыла, принимая новые капли, тяжелые, мягкие и потому почти беззвучные…
«Господи! Что же делать?! Она же исходит кровью!!!»
Нюру охватило слепое, яростное отчаяние. Ведь беда эта случилась с Маней наверняка с вечера, ну, пусть среди ночи, и вот время уже к полудню подходит, а кто что сделал для спасения несчастной?!
— Бабы! Что же это мы?!!
— Все под богом ходим, Нюра…
— А? Что? Я проспала? — громко и внятно спросила Маня, дернувшись и открыв глаза. — Я сейчас! Сейчас!..
Она задергалась, словно собираясь встать. Нюра подскочила к ней, взяла ее за руку, и в диких, горячечных глазах больной появилась осмысленность.