«Обложной — на весь день!» — подумала Нюра, в последний раз взглянув в окно. Все тревожнее становилось на душе. Она быстренько собрала в узелок еду и принялась одеваться.
— Аль на работу?
— На работу.
— Ты бы, Нюра, таскала хлебушек-то потихоньку…
— Какой хлебушек, мама?
— Да зерно-то с поля! Сгниет ведь, сгниет задарма! Люди, те таскают!
— Ой, да что такое говоришь, мама!
— Говоришь, говоришь!.. Вот натерпимся с голоду-то, припухнем. Надейся на колхоз, как же! Все сгниет, все уйдет под снег — шиш получишь на трудодни, помяни мои слова!
Нюра кинулась из избы, а дверь, казалось, сама захлопнулась за нею что есть силы…
В тот год земля взошла небывалым урожаем. Хлеба с тучным, круто свисшим колосом шевелились войлочно-тяжело. Что ни поле — радость. Старики туго припоминали, когда еще на их памяти бывало схожее, путались и спорили друг с другом. Взять Нюру, так она за свои восемнадцать лет видела такую земную щедрость впервые.
На поля уже навалился сырой, сумрачный сентябрь, но работы не убывало. Казалось, еще пуще прибыло ее. Потому что за последние, считанные дни до снега нужно было успеть сделать то, что не успелось за все время с начала жатвы. Или успеть, или пустить оставшееся под снег.
Немногие поля чернели сплошной, невиданной густотой островерхих суслонов, больше было таких, что уже посерели, полегли нетронутые.
Было больно смотреть на обезлюдевшие поля, где раньше в страду, бывало, всяк спешил показать свою удаль. А сейчас выбивались из сил стар да млад. Сказать правду, так одно бабье, а потом уж стар да млад. Не было золотой середины — мужиков и парней, и потому поля казались осиротевшими. Золотая середина сейчас в кровавом поту трудилась на других полях — полях войны.
2
Узкая межа с побуревшей, смочаленной и прижатой к земле травой повела Нюру круто в гору. На полпути попался молодой низкорослый березничек. Почти вся листва слетела наземь, и от нее, золотистой, поднимался такой ясный, радостный свет, что глаза невольно вскидывались к небу: уж не проглянуло ли солнце?!
Нюра остановилась у голого, насквозь просматриваемого черемухового куста, что вылез на самую дорогу и предупредительно раскинул свои ветви на высоте человеческого роста. Куст ронял с себя крупные капельки-ягодки. Нюра с улыбкой подставила ладонь и тут же нахмурилась: нет, капли были крупными и тяжелыми, как слезинки.
Березки с остатками листвы также проглядывались насквозь: видна каждая веточка с чередою сползающих по ней дождевых капель.
Нюра всегда любила осень, какою бы она ни выдавалась. Конечно же, осень и нынче была хороша, хотя и ненастная. Но это безлюдье! Эта унылая заброшенность полей!.. И осень уже не рождала в душе прежнего ответного чувства праздничной приподнятости. Наверное, вот так же бывает, когда в доме по-праздничному накрыт стол, хозяйка мечется от окна к порогу, а гостей нет и нет и, по всему видать, уже не будет: все темнее во дворе и на кромках черных туч яснее проступают сполохи большого пожара, бушующего где-то на том конце села, откуда должны бы прибыть гости…
Нюра вздохнула и осмотрелась. Средь серого пустынного поля березничек был единственным, светлым, как бы солнечным пятном.
Как и думала она, на полевом току никого не оказалось. Одиноко чернела молотилка от комбайна «Коммунар», и дождь-севок барабанил по ней тоскливой комариной дробью. Вокруг вороха зерна, укрытого брезентом и веером снопов, стояли лужи. Грузно нависала над молотилкой наполовину смолоченная скирда, и с ее колюче выпятившихся боков, как с застрехи, чередуясь, бежали длинные струйки.
Ничего не оставалось делать, как возвратиться в село. Может, там какая работа найдется.
Нюра напоследок пошла в обход скирды, и на обратной ее стороне, где дождь прочесывал солому как бы по шерсти и потому был на слух тише, она остановилась вдруг, словно налетела на натянутую веревку, даже отпрянула назад.
Во вмятине, вдавленной в скирде просто броском тела, сидел машинист молотилки. Это был молодой демобилизованный по ранению красноармеец, кем-то и откуда-то присланный на помощь колхозу в суровую, затянувшуюся страду, парень с далекой, теперь уже потусторонней, белорусской земли, парень с голубыми, навсегда застывшими в тоске глазами. Вот и сейчас он посмотрел на Нюру, просто чтобы удостовериться, человек или бродячая скотина появилась тут. И видно было, что ему все равно, кто бы ни появился.