— А-а, Нюра… — сказала Маня вновь ослабевшим голосом. — Спасибо, что пришла…
— Слушай, Маня, скажи, чем тебе помочь, скажи, что нам делать? Ведь ты… ведь ты истекаешь кровью!
Маня шевельнула указательным пальцем: ладно, мол, ничего теперь не надо. На ее глаза опять начала было наплывать туманная пелена, но Нюра, склонившись над нею, увидела, как неимоверным усилием воли Маня вырвалась к ясному сознанию. Торопливо зашептала:
— Нюра, я тебя звала… Слушай… Я могу опять уснуть. Там, на божнице, письмо… Ты все поймешь… Детей… Дете… дет… де… — шепот перешел в беззвучное, бессмысленное подергивание губ.
А вскоре и губы застыли. Застыли в вечной улыбке, смысл которой еще никто не разгадал.
Нюра достала из-за икон письмо, сложенное треугольником, и, как это бывает в редкие минуты жизни, прочитала его в один погляд, разом, выхватывая и осмысливая лишь самое главное:
«Я очень виноват перед тобой, Машенька, моя дорогая! Это я понял только здесь…»
«Скоро буду дома…»
«Я только тем и жил в эти годы, что думал о тебе и сыне…»
«Ты, наверное, думала, что я погиб, но я живой, только попал в плен, а освободили нас американцы, и потому так долго не мог сообщить о себе. А теперь мы на своей земле».
«Но не думай, если у тебя за это время появился еще от кого-нибудь сын или дочь, я приму их как родных, не бойся. Моей вины перед тобой больше…»
«Все будет хорошо. Жди!»
«Твой муж Евдоким».
Нюра сложила письмо в треугольник, каким оно пришло.
Неужели Маня поверила Евдокиму?
Тогда зачем она сделала это?
4
Сын выскочил из придела радостный и обиженный:
— А ты почто так долго, мама? Я же давно пришел! И где твои дудки?!
Увидев ребят, жмущихся у порога, тихо-тихо повторил:
— Где дудки?
— В лесу остались, Вова. Я вот… гостей привела тебе. Это — Зоя. Это — Леша. Они у нас поживут немножко…
Нюра говорила и от волнения сбивалась на каждом слове, зорко следила за тем, как дети примут друг друга.
Мальчишки, как и положено им, взглянули друг на дружку исподлобья, настороженно: стоит ли с тобой связываться? Вова улыбнулся, Леша неподкупно приспустил веки: пока ладно, а там посмотрим…
Зоя и Вова поогляделись просто и заботливо: чем тебе помочь? И оба вместе потупились.
— Мама! Посмотри, сколько у меня! Сколько окуней! — захлебываясь, сообщил Вова и достал из-под лавки старый эмалированный чайник, от ушибов сколовшийся до черноты, хотя когда-то был и ярко-зеленым. — Во! Еще живые!
— Ой, ой, ой! Это ты один столько наловил?!
— Ага! — отчаянно привирал рыбак. — Ну… еще дедушка немного подсобил…
— Вот и хорошо! — сказала Нюра. — Сейчас мы уху на молоке сварим. И поедим все вместе.
— И поеди-и-им! — воскликнул сын на самом высоком восторге и повел первых в своей жизни гостей в придел, где у него были кое-какие игрушки, торопливо приговаривая: — А у нас. А вот тут у меня…
— Ты их надолго привела, Маниных-то сирот? — спросила Нюру мать, едва дети скрылись из глаз, и свесила ноги с печи, и запристанывала, запокряхтывала.
— Н-не знаю… — Нюра растерялась, хотя и ждала такого вопроса. — Может, скоро… Отец-то у них живой…
— Все неймется тебе, Нюра, все неймется! И всегда тебе больше всех надо — ладно бы добра, а то ведь забот! И в кого ты такая уродилась?
Нюра, вводя в дом Маниных сирот, приготовилась к нудному и затяжному разговору с матерью и теперь, сбитая с толку ее сочувствием, замерла над тазиком с рыбой.
— На ночь-то туда пойдешь?
Нюра трудно наладила дыхание и ответила спокойно:
— Пойду. А что?
— Вторую койку из сенок занести надо будет.
— Занесу.
С печи вдруг послышались всхлипывания.
— Чего ты, мама?
— Чужие тебе, — тянула мать жалобно, — чужие-то тебе дороже матери родной, сына родного…
Нюра улыбнулась:
— Ладно уж. Меня на всех вас хватит.
Ранние гости
1
Нюра проснулась от легкого стука в окно.
У завалинки стоял дед Степан. Увидев Нюру, он озабоченно поманил ее на улицу.
Выло еще рано, сумрачно. Во дворе курился морозный туман. Гуси стояли на одной ноге, и их голубые глазки смотрели на мир отрешенно.
«Неужели заморозок? — встревожилась Нюра, отводя засов от калитки, и руки ее тут же обожгло шершавым от инея железом. — Ну, теперь берегись с картошкой!»