— Принимай свою товарку! — сказал дед Степан, проталкивая в калитку женщину, неуклюже закутанную в толстую черную шаль. Нюре даже пришлось пригнуться, чтобы заглянуть ей в лицо и узнать, кто же это.
— Анисья! Да ты что же эдак — вроде ряженой!
— Вот! — ответил за Анисью дед Степан и бросил к ногам Нюры наполненный наполовину и кое-как завязанный мешок. — Вот чем она занимается. Два пуда, не меньше, пшеницы. Украсть-то украла, а таскай я!
Дед Степан осторожно прикрыл калитку, отвернул полу белесого, прополощенного всеми дождями брезентового плаща. Можно было подумать, что он ищет в кармане и сейчас достанет что-то еще более ужасное, изобличающее человека в невиданном и неслыханном доселе преступлении. Но дед достал и развернул большущий носовой платок, откинул на затылок заячий малахай и принялся натужно утираться.
— Суди, Нюра, своей властью. Как скажешь, так и будет. Я — отказываюсь, — сказал он и отступил на шаг в сторону.
Дед Степан в последнее время окончательно превратился в сторожа мельницы, и пост его являлся своего рода заставой, которую трудно, почти нельзя было миновать. Вот и Анисья не сумела пройти через плотину незамеченной.
— Ой да боже ж мой, и что мне с тобой делать-то! — простонала Нюра и сморщилась, стиснула щеки ладонями, как при зубной боли. — Ты читала нынешний указ? Слыхала, какие строгости введены? Ты хоть представляешь чуточку, что будет тебе за это? У вас же семьища — мал мала меньше, и вы только с матерью кормильцы!
— О них и пекусь, — вставила Анисья резким, неприязненным голосом и задергала подбородком, высвобождая его из тяжелых складок шали.
— Вот упекут тебя на десять лет, узнаешь, как это так можно печься, — усмехнулся дед Степан.
— Ну и упекайте! — взвизгнула Анисья. — Упекайте!
— Да тише ты, кликуша!
Нюра покосилась на окно: не выглядывает ли мать. Было нестерпимо холодно в тапочках на босу ногу и в одной тонкой кофточке на плечах. Нюру забила противная мелкая дрожь. Надо было что-то делать с Анисьей. Но — что, что?!
Она только теперь пригляделась как следует и поняла, почему поразил ее вначале внешний вид Анисьи: все с чужого плеча, темное, длинное, ветхое. Ясно же, что она оделась так из намерения быть неузнанной. Ишь ведь как… Но и это тряпье не могло скрыть стати ладно и крепко сбитого девичьего тела. Анисья Стругова была недурна и лицом. Да вот беда — расцвела она в войну, и некому было приметить ее. И нынче, через три года после победы, при ее великовозрастности и бедности, ни на что хорошее рассчитывать ей уже не приходилось. А в Нюрином звене она была чуть ли не самая усердная и безотказная.
«От сумы да от тюрьмы не зарекайся», — вспомнилось Нюре. Но тюрьма-то, тюрьма — зачем она еще Анисье?! Хорошо еще, что дед Степан сразу привел ее сюда…
Все трое во дворе вздрогнули, когда с улицы донесся; стрекот колес, подкативших к самым воротам и враз затихших.
— Тпру-у-у! — загудел густой, утробный бас Кенсорина Прохоровича Крылосова, нового председателя колхоза.
Нюра обеими руками подхватила мешок и с маху закинула его в близкую, раскрытую дверцу стайки. Оттуда выскочили, фыркая, давясь и перепрыгивая друг через дружку, ошалелые с перепугу овцы.
Калитка резко и широко распахнулась, и в ней показался человек. Все с иголочки было на новом председателе, все яркое: и хромовые зеркальные сапоги, и голубые галифе с алыми кантами, и ватная фуфайка защитного цвета, и фуражка из зеленого «диагоналя». И сам он был здоровый, розовый, как человек, который полнотой еще не страдает, но уже заметно пошел в налив.
— Ба! — вроде бы удивился председатель, нежданно у самой калитки натолкнувшись на людей. — О чем разговор? Что за собрание у вас тут с утра?!
Ему почему-то всегда казалось, что люди заняты ненужным разговором и их следует развести по местам.
— Здравствуйте, Кенсорин Прохорович! — добросердечно сказал ему дед Степан, приподняв шапку над головой и кланяясь.
— Здравствуй, — нехотя, не глядя, как бы между прочим ответил Кенсорин Прохорович и строго спросил у Нюры: — Чего собрались, спрашиваю?
Новый председатель от всех своих предшественников отличался одним уж тем, что обладал так называемым луженым горлом. Им он издавал такой силы звуки, что они сливались в сплошное рокочущее «ба-ба-ба», и этот рокот был слышен в любом конце села в любую погоду.
— Ну что, воды в рот набрали?
— Да вот, Кенсорин Прохорович, Анисья отпрашивается у меня на базар, а я говорю: повремени, пока картошку всю не уберем.