— Давай поборемся — кто кого!
— Ну, хватит, хватит вам задаваться друг перед дружкой!
— Ага, тебе сразу хватит! Алешка уже ходит в школу, Зоянка пойдет, а я когда?!
— Что же тут поделаешь, сынок, раз у них годы так подходят?
— Что ли, я один останусь дома?!
— А и останешься, худа не будет: в каждом доме должен быть хозяин. Вот мы тебе и доверим эту должность.
Бунтовщик притих в раздумье.
— Только вот боязно: справишься ли?
— Спра-а-авлюсь! У меня не изварначишься! Я — живо ремнем! Вот он! Видели?!
Вова прибежал из придела с тонким, разлохматившимся от долгого употребления брезентовым брючным ремнем и прищелкнул им, как заправский пастух кнутом.
— У меня не проспишь!
— Вот хорошо-то теперь!
Глухо хлопнула калитка. Зоя выглянула в окно.
— Алешка из школы пришел!
— Вишь, какой он у нас аккуратный: в самый раз к обеду. Пожалуй, тебе, сынок, и наказывать-то некого будет.
Вошел Алеша, в пальтишке нараспашку, босиком — обутки на крылечке сбросил — и встал на пороге.
— Хо-ро-шо-о-о у вас тут!
— Айда и ты с нами! — засмеялась Нюра. — Вместе еще веселее будет! А ну — марш все за стол!
Дружно замелькали ложки.
Нюру что-то заставило оглянуться в окно. По размягченной дождями земле бесшумно подъезжал к воротам на своем ходке Яков Малов. Он был в брезентовом плаще с поднятым капюшоном, рядом с ним сидел кто-то сутулый, намокший до черноты.
«Ужель какую работу выдумал для меня в такую непогодь Яшка-Малашка?» — усмехнулась Нюра.
Но вошел в избу один тот, сутулый, намокший до черноты. Трудно было разглядеть черты его землистого, заросшего колючей щетиной лица. Трудно было угадать, в солдатской ли он форме или в том, что называется с миру по нитке. Все замызганное, обтрепанное, обвисшее. Но видно было: человек держится на ногах из последних сил.
Он замедленно оглядел всех и плюхнулся на краешек лавки у дверей. И только после этого подтянул ноги в ботинках, но без обмоток, оставив на полу широкую лужу и ошметки грязи.
Вошла Нюрина мать в одних шерстяных носках, сослепу сунулась в лужу, испуганно отскочила в сторону — откуда только прыть взялась у грузной да болезненной! — и, заметив загадочного гостя, вполголоса, для себя только, но слышно для всех отметила:
— Еще кто-то! О, господи!..
Мальчишки делали вид, что заняты едой, только едой. Зоянка прислонилась головой к Нюриному плечу и тихо, но тоже внятно для всех спросила:
— Мамка, а кто это?
— Это ваш папка, — сказала Нюра, будто уронила что-то.
Ох как тихо стало в избе…
2
Трудно налаживалась погода. Дождливая хмурь, ничем не отличимая от осенней, скаталась в мутно-синие тучи и, гонимая сильным северным ветром, проносилась по небу с пугающей скоростью. Солнце мелькало в тучах, не успевая за один короткий прогляд дать почувствовать свою вешнюю силу.
Бабы жаловались: «Кто же в такую рань сажает картошку!» Ворчали: «Двойную работу делаем! Мало ли навозу разбросано под плуг, а тут еще вон что выдумано!» В диковинку была им такая посадка: одна идет впереди с решетом смеси из перегноя и золы, бросает ее по горсточке кучным распылом, другая следом подкладывает в эти гнезда клубни, и не простые — пророщенные на свету, с сильными зелеными ростками.
Нюра не слушала баб. Знала, что делает, и упрямо, шаг за шагом, старалась осуществить все задуманное — иначе нечего и огород городить.
Бабы понимали Нюру: ворчать ворчали, но дело делали. Жалели ее: «Как теперь будешь? Что Евдоким говорит?»
Евдоким молчал. За всю неделю, что прожил в Нюриной избе, он произнес не больше десятка слов, да и то самых коротких: «да» и «нет». Пластом лежал на кровати, сухо и надрывно кашлял, неохотно шел за стол, съедал самую малую толику, большей частью жидкого — супа, молока, чая, и опять тащился на постель. То ли так обессилел он, добираясь до дому, то ли хворью какой маялся, — приходилось лишь гадать, а сам он не желал давать никаких объяснений. Хмуро и неуютно стало в доме, тихо и тревожно.
— Нюра-а-а! — разнеслось по полю. — К тебе вон помощнички пожаловали! Ишь, ишь, они какие! Как с картинки!
Вдоль борозды, держась за руки, трудно вышагивали по мягкой пахоте Вова с Зоей. Были они в новых пальтишках, сшитых ею недавно из старья, чистенькие, нарядные — любо поглядеть. Бабы и любовались ими. Но Нюра видела: они спешили изо всех сил, спотыкаясь на неровностях пашни.
— Что случилось? — спросила Нюра, почуяв недоброе.
Оба разом сказали: