— Бу-у-удет еще время! Правда, мамка? Все равно еще холодно! Будет посвободнее, и сошьешь!
— Сошью, сошью, доченька! Вот хорошо, что мы заговорили об этом… Отцу-то, как по-твоему, надо или не надо белья?
Девочка промолчала. Нюра приподняла ее с полу, посадила себе на колени и стиснула, прижала к себе податливое, доверчивое тельце.
— Мы с тобой ведь хозяйки! Нам доглядывать да доглядывать за нашими мужиками. Пойдем придумаем вашему папке какое-нибудь белье — баниться ведь ему скоро.
Зоя выгнулась и пристально, хмуро посмотрела Нюре в глаза.
— Чего ты, доченька?
— Он не наш! Он чужой!
— Будет тебе выдумывать-то!
— А почему ты сама все время говоришь: ваш, а не наш?!
Нюра насильно притянула к груди ее голову, а вот сказать что — не нашлась…
Дым валил в предбанник уже сплошным потоком, и приходилось сидеть на пороге, низко пригнувшись. Но это не помогало: слезились глаза, одолевал кашель.
— Пойдем, доченька, пойдем!
Нюра и раньше знала, теперь еще раз убедилась, перебрав сундук Корлыхановых: в нем не было ничего мужского, ни верхнего, ни нижнего. Может, Евдоким, уходя от Мани, предусмотрительно забрал с собою все свое, а может, оскорбленная жена промотала, прогуляла его добро вплоть до последней худой портянки, чтобы и духу не осталось от прошлого в ее доме.
Из сундука поднимался дух лежалого, бросового тряпья. Рядом стояла Зоянка и смотрела в его нутро большими недетскими глазами, тяжело вздыхала.
— Иди-ка, доченька, сбегай в баню, посмотри, как там. Подгреби головешки кучнее, подкинь еще пару полешек, поровнее, без сучков. И чуточку притвори дверь. Помнишь, как в прошлый раз мы с тобой делали?
Девочка неохотно пошла из чулана.
Плохо, плохо с бельем для тебя, Евдоким! Ну, с рубашкой еще так-сяк: хотя бы вот эта Манина кофточка ситцевая пойдет на первый случай. А с подштанниками как? Трусики, что ли, как ребятишкам, скроить? Скажем, вот из этой сатиновой юбчонки…
Нюре подумалось, что не мешало бы заглянуть в мамин сундук: там из отцовского что-нибудь сохранилось, но… Разве к матери подступишься с этим!
Ладно, ничего не случится, если и послужит юбчонка покойной Мани ее воскресшему мужу.
Защелкали ножницы, застрекотала швейная машина.
— Во, мамка, принесли! — бухнул Вова на стол небольшой глиняный горшочек.
— А вот еще! — с хитроватой улыбкой сказал Алеша и вытащил из-за пазухи бутылку с темно-рыжей жидкостью.
— Ой, батюшки! Это еще что такое?
— Перцовая настойка!
— Дедушка говорит!.. — с отчаянного крика начал Вова, сбился, запутался и смущенно заладил: — Дедушка сказал… дедушка говорит… он это… говорит…
Алеша выручил его:
— Дедушка говорит, шибко пользительная против всякой простуды!
— Ну, раз дедушка говорит, так оно и должно быть. — Нюра ототкнула пробку, принюхалась. — А-ах, так и охота простудиться!
Мальчишки дружно рассмеялись и потянулись носами к горлышку бутылки, заахали, пошли шататься по избе, изображая пьяных вдрызг.
— Ну, ладно, ладно, ребятки, — осторожно предупредила их Нюра. — Сбегайте-ка лучше в баню, там Зоянка, помогите ей дотопить и притворить.
— А это ты нам трусики шьешь? — спросил Вова.
— Нет, это… не вам.
Ребята поняли, тихо вышли из избы.
С печи слезла мать, как всегда, с надрывным кряхтением и пристаныванием. Нюра внутренне напряглась — в ожидании неприятных объяснений. Но мать молча вышла в сенки и вскоре вернулась с белым свертком под мышкой, молча положила его на стол.
Это была пара мужского белья из пестряди. Остро, пряно запахло хорошими травами…
Нюра посмотрела на мать.
— Может, подойдут, — сказала та, отводя глаза. — Отец-от не крупнее его был.
4
Баня поспела. Нюра поддала пару, чтобы выгнать последний угар, запарила веник и плотно прикрыла дверь. Пошла в дом.
— Вставай, Евдоким, — тихонько попросила она, пройдя в придел, где он занял кровать мальчишек. Те спали теперь на полатях.
Евдоким открыл глаза и уставился на Нюру немигающим, слепым взглядом. Нюре даже неловко стало.
— Баня поспела, говорю…
Будто и не сказано ничего, будто и нет над ним никого.
— Пойдем, Евдоким, я провожу тебя, — она дотронулась до его плеча. — Пропаришься как следует, чаю с медом напьешься, с перцовкой, и как рукой снимет с тебя хворь…
Пришлось поднять его силой и вести под руку.
— А вы, ребятишки, ставьте-ка тут самовар!
Идти надо было огородом вниз, к самой реке. Евдоким спотыкался на ямках еще не вспаханного огорода, выскальзывал из накинутого на плечи полушубка, и Нюре пришлось приобнять его, поддерживая.