В предбаннике он свалился на лавку, лег грудью себе на колени, тяжело и шумно дыша.
— Господи, что мне с тобой делать, ты ведь шевелиться-то не можешь, уж куда тебе париться! — взмолилась Нюра. — А пропариться тебе вот так надо!
Села рядом, бессильная предпринимать что-либо дальше.
В углу, на жердинке, висели веники. По ним легкими порывами прохаживался вороватый ветерок, и они, потревоженные, но не разбуженные, тихо-тихо шелестели.
— Ну вот что, Евдоким… Мудри не мудри, ничего не вымудришь. Некому тебя пропарить, коли я сама за это дело не возмусь. Уж не обессудь… Только погоди маленько, я за питьем сбегаю, не подумала сразу — сгоришь ты без питья…
Дома быстренько налила полную кринку кипяченой воды с медом, меду положила не жалеючи: пользительней будет! Примчалась в баню, поставила снадобье на окошко.
Завела больного в палящую сушь, раздела его, как маленького. Сама разделась до сорочки, окатила полок холодной водой, попробовала веник — хорош! Пожалела: эх, надо было сразу два замочить, сподручнее было бы!
Поддерживая, подталкивая, укладывая мосластое тело на полок, сперва жмурилась и отворачивалась от стыда, а потом, когда поддала двойного жару и принялась за работу, забыла обо всем, знай себе командовала:
— На правый бок повернись! Так! А теперь на спину! Так его! На левый бок! Вот! Терпи-и-и…
Сухой колючий пар опалял уши, раздирал грудь, выгонял пот из всех пор. Сорочка намертво прилипла к телу.
Евдоким сначала безучастно помалкивал, потом закряхтел все громче и громче, а чуть погодя и стоны вырвались из его оттаявшего нутра. И уже когда самой Нюре стало невмоготу, он взмахами руки попросил пощады.
— Погоди, лежи!
Нюра окатила пол горячей водой, попробовала — терпимо, стащила с полка скользкого, трепещущего Евдокима.
— Вот теперь отдыхай!
Евдоким, пластом распростершись на полу, что-то пробубнил просительно.
— Чего тебе?
— На улицу бы… — еле разобрала Нюра.
— Я те дам на улицу! На вот, пей! Больше пей, чтобы было чем потеть. Еще буду парить. Еще и еще, пока в глазах зеленый огонь не засветится! — И сама сунулась поближе к порогу, где из-под двери тянуло отрадной свежестью.
Евдоким пил долго и шумно, с мерным култыханьем в горле, и, когда оторвался от кринки, из его груди вырвался стон облегчения.
— Ну, как, идет пот?
— Пош… пошел…
— Ага-а-а! Плевали мы теперь на все! Нас голыми руками?
…Поднимались к дому, поддерживая друг дружку.
Солнце уже закатилось. Небо очистилось, ветер угомонился. Было тихо, свежо. Розовая, спокойная заря обещала добрую погоду на завтра.
5
Наступили ясные, теплые, солнечные дни. Набухшая влагой земля отходила густым трепетным маревом. Особенно хороши были вечера — светлые, тихие, парные. Низины заливало туманом, как водой в вешнюю пору.
На полях загудела весенняя страда. С посадкой картошки было уже покончено, и из благодарности за то, что впервые беспрепятственно позволили ей сделать так, как она хотела, Нюра теперь готова была взяться за любую, даже самую тяжелую работу и бралась за все — пропадала в поле с утра до поздней ночи. Благо и дома как-то потеплело.
Евдоким встал на ноги, напал на еду, делал кое-что по двору, сажал с ребятишками в огороде картошку, поправлял изгородь. Просился в поле, к артельному труду, но это уже больше от совестливости, чем от здоровья: ненадолго хватало его силенок, подсекала одышка. «Отдыхай, отдыхай! — успокаивала его Нюра. — Еще наработаешься, никуда это от тебя не уйдет!»
Дети по-прежнему зорко следили за ними обоими: о чем говорят между собой, как говорят, как при этом посматривают друг на друга…
Однажды за поздним и одиночным Нюриным ужином мать спросила:
— Как ты, Нюра, думаешь дальше-то?
Нюра неопределенно мотнула головой: она и сама не знала.
— На сеновал он нынче перебрался.
— Вот те на! Заболеть, что ли, опять хочет!
— Тулуп взял…
На сеновале было темно и глухо, тонко и умиротворенно пахло залежавшимся сеном.
— Ты спишь?
Ответил Евдоким не сразу и как бы нехотя, тихим хриплым голосом:
— Нет…
— Что же это ты выдумал, — заторопилась Нюра, — еще пуще хочешь простыть?!
Евдоким откинул с груди полу тулупа, закинул руки за голову, спокойно вздохнул.
— Не бойсь. Мне теперь ничего не страшно.
— Не страшно! Забыл, как маялся? — Нюра присела рядом и укрыла его по самый подбородок. — По старой простуде новая, говорят, смертельная бывает. Оглянуться не успеешь, как… это… сам знаешь…