— Я, конечно, могу…
— Ну и нечего тогда задаваться. На! — Нюра сунула ему ложку.
Оправдываясь в том, что было понятно и без слов, Евдоким пояснял между делом:
— Я так наголодовался за эти годы, что ем даже во сне. Ем, а сытости нету…
В горшке была густерня — картошка пополам с мясом, соленой свининой, но особенность этого блюда была в том, что бульон был как бы отдельно, жидкий и прозрачный. (Обычно ведь деревенская пища бывает такая — разомлевшая в печи — сплошное поросячье месиво.)
— Алешка готовил?
— Он, — Евдоким кивнул. — Это, говорит, суп-половинки — мамка любит.
— А знаешь, ведь он сам выдумал этот «суп-половинки»!
— Да ну?
— Честно. Прихожу однажды с работы, он и вываливает в миску это душистое объеденье. Я оторваться не могу, знай нахваливаю да выспрашиваю…
Ложка переходила из руки в руку. Евдоким ел так старательно, истово, самозабвенно, как это может только человек, перенесший долгую, истощающую голодовку.
— Вкусно ведь, правда?
— Ничего, — нехотя отозвался Евдоким. И устыдился, заоправдывался: — Я столько баланды выхлебал… О вкусноте просто некогда было думать… И незачем…
Говорил Евдоким тихо, вполголоса, словно прислушиваясь к себе или остерегаясь чего-то такого, что помимо воли могло проскочить в его словах.
— Что ты так смотришь на меня? — спросил он настороженно, даже не взглянув на нее.
— Уж очень интересно ты разговариваешь, будто сам у себя воруешь.
— Если бы ты знала, как я маюсь… Если бы я заговорил сейчас так, как привык говорить наш брат, пленный да заключенный, ты бы… Одна матерщина… Листва с берез облетела бы. Трава пожухла бы… Как все равно что забыл русский язык и теперь с трудом вспоминаю его.
Нюра отвалилась в сторону и, прикрыв глаза локтями, из-под них украдкой наблюдала за Евдокимом. Нет, только если смотреть на него вот так, из-под приспущенных век, он выглядел помолодевшим, праздничным. Стоило приоткрыть глаза шире, и явственно проступала необратимая усталость всего лица, словно жизнь безжалостно царапнула своими острыми когтями по щекам, поперек лба.
Кусочком хлеба Евдоким досуха очистил внутренность горшка, съел этот кусок, с явным сожалением прислушиваясь к тому, как и его не стает во рту. Тут он увидел бутылку с остатком чая, сдобренного молоком и толикой меда, вновь повеселел и уже взялся было за чай, да спохватился, посмотрел на Нюру:
— Может, ты еще…
— Нет-нет! — торопливо отозвалась Нюра, присела. — Пей!
— Ты, наверное, очень устаешь? — спросил Евдоким, заминая свою неловкость. — Все время в работе…
Нюра рассмеялась.
— Чего ты смеешься?
— Я устаю, когда ничего не делаю. День безделья для меня хуже всякого наказания.
— Ничего, скоро я пойду на работу. Тебе легче, может, будет. Скоро, скоро. Да чего — скоро! Завтра же и пойду в правление. Нате, мол, прибыл из долгосрочного отпуска в ваше полное распоряжение. Примут?
— Куда они денутся! — пошутила Нюра, хотя у нее вдруг не стало охоты ни шутить, ни смеяться. Ее охватило какое-то беспокойство, смутное, необъяснимое.
Евдоким неторопливо, с усердием и тщательностью, будто это была невесть какая важная работа, собирал и связывал свой узелок. Нюра продолжала исподтишка следить за ним. Временами ей вдруг начинало казаться, что она видит этого человека впервые, что она никогда до этого и слыхать о нем ничего не слыхала, и только случай свел их здесь, в чистом поле, под березкой, заставил по-братски разделить обед.
Нюра повернулась и села так, чтобы Евдокиму не было видно ее лица. Одна из лошадей, Пегуха, привязанная к пеньку, в тяге за лучшей травой звонко натянула вожжи, и пенек треснул, вывернул наружу всю свою трухлявость.
— Даже страх берет, — заговорил наконец Евдоким, — в первый раз за все эти годы по своей доброй воле, по своей доброй охоте буду работать. Без окрика. Без команды. Чудеса…
— Ну, командовать-то найдется кому. Пошлют ко мне — я же и буду помыкать тобой.
— На это согласен с моим великим удовольствием!
Обманутая ощущением свободы, Пегуха резво закружилась в березах, вожжи быстро запутались в них, коротко натянулись и заставили ее биться захлестнутой передней ногой. Евдоким сходил, распутал лошадь. Вернувшись, остался стоять перед Нюрой, внимательно, без улыбки всматриваясь в ее лицо.
— Нюра… А почему ты никогда не спросишь, как я жил там?
— Разве у больного о здоровье спрашивают? — попыталась Нюра отшутиться известной поговоркой, но сама себе показалась противной и резковато добавила: — Опомнишься — расскажешь сам.