Евдоким задумчиво кивнул.
— Это правда. — Опустился на траву, еще раз кивнул: — Да, это правда. — И тут же с размаху ударил по земле обоими кулаками. — Эх, если бы рассказать да забыть обо всем! Я бы все, все рассказал! Но ведь только растравишь душу!..
Он широко развел руки!
— Вот это все, все вот это — в немецком плену наяву снилось! На тебя орут, тебя бьют, аж искры из глаз, а ты пруд этот видишь, его водой смываешь кровь с лица! Поднимаешь камень на плечи, аж в глазах темнеет, а ты все равно видишь ими — вот эту свою Ольховку, вот эти поля!
Евдоким закрыл ладонями лицо. А когда отнял руки, в глазах его стояли слезы.
— Заберешься на ночь на нары и не поймешь, снится это тебе или видится: всю ночь пашешь эти поля, засеваешь их, убираешь урожай, какой только в сказках бывает. Эх, какие сады я развел здесь, на этих голых косогорах, какие дома понастроил!
Евдоким посмотрел Нюре в глаза, жалко, вымученно улыбнулся и лег ничком на землю, заговорил в траву, глухо и неразборчиво:
— И вот теперь… когда я дома… когда мне… А, да что там! Теперь мне во сне и наяву видится моя каторга! Только каторга, и больше ничего!
Он резко поднял голову.
— И мне страшно: осталось ли во мне хоть что-то… нормального, что ли? Может, я давно уже спятил и сам не замечаю этого? Может, я ни на что уже не годен — только блажить? Ведь бывает же — перегорает человек?..
Нюра осторожно отвела взгляд. И вправду в его глазах мельтешило что-то болезненное, надрывное.
— Я понимаю, — заговорил Евдоким хриплым голосом, — я заслужил эту мою кару. Я не в обиде на Родину, что она встретила меня не хлебом-солью… Столкнусь с добрым человеком — радуюсь, как только в детстве мог и умел радоваться. Увижу доброе на земле — так бы и припал к ней. И хочется, ведь хочется же увидеть на этих косогорах цветущие сады!
Евдоким тяжело приподнялся на руках и сел, подвернув под себя ноги. Коротко, виновато взглянув на Нюру, он попытался улыбнуться, но вдруг весь передернулся, побелел лицом, длинно и непонятно для Нюры выматерился, а потом с внезапным пугающим спокойствием пояснил:
— А вот нарвусь на подлого, недоброго человека — и сам зверею… Тут уж нет никакого моего терпения, пот для меня никакого закона.
«Господи! Да ведь почти то же самое говорил мне когда-то Иван Михайлович, здесь же, в этом березничке!» — ужаснулась Нюра и услышала:
— Что с тобой, Нюра?!
Она смотрела на него в упор, слышала его вопрос и не могла ни ответить ему, ни отвести глаза.
Кто в чью жизнь ворвался, он — в ее, или она — в его?
— Да что с тобой?!!
И кому какой ценой расплачиваться за это? Ах, не все ли равно! Главное, она приняла этого человека, как раньше и его детей. Она за него в ответе на всю остальную жизнь.
7
В обед, по пути домой, Нюра забежала в правление, зачем — забыла сразу же и начисто.
— Ну и чудак же твой… квартирант! — хохотнул Кенсорин Прохорович, председатель. А Яков Малов, пристроившийся со своими бумагами к его столу сбоку, только покосился на Нюру, скользнул по ее лицу холодным, невидящим взглядом.
— Ха-ха! Пришел проситься на работу и развел тут какую-то антимонию о садах!
— Что же вы ему сказали?
— Ха-ха! Вот Яков Григорьевич отбрил его!
— Что ты ему сказал, Яков Григорьевич?
Малов важно помедлил, по-гусиному вывернул шею и, глядя куда-то поверх Нюриной головы, смилостивился ответить:
— Я ничего не сказал ему. Я только спросил «Ты и у немцев сады разводил?»
— И он не смазал тебе по морде?
Лицо Кенсорина Прохоровича вытянулось. Малов усмехнулся криво:
— Попробовал бы он… Живо загремел бы обратным ходом туда, откуда прибыл. Насколько я понял по его физиономии, он и сам отлично понимает свое положение.
— Эх, и г . . . . же ты, Яшка-Малашка!
— Н-но, ты!
Нюра брезгливо отмахнулась и выбежала вон. На крыльце она столкнулась с Иваном Михайловичем. Он вцепился в ее руку.
— Что случилось, Анна?
И от него отмахнулась Нюра…
Но Иван Михайлович вскоре догнал ее на председательском ходке.
— Садись!
— А пошли бы вы все…
— Садись, говорю!
Не сбавляя хода, Иван Михайлович схватил Нюру за руку и насильно втащил в ходок. Гикнул на Самсона, огрел его нагайкой, и тот помчался во весь дух.
— Неужели наломали дров? — спросил счетовод уже у ворот дома. — Вот подлецы!
Нюра вбежала в дом и по детским глазам поняла: случилось худшее, что можно было только ожидать.