— Я же не виновата, — сказала она, скосив глаза на Ивана Михайловича, — что эти жеребцы липнут. Дескать, терлась среди солдат, значит, должна…
— Это прежде всего от тебя самой зависит.
— Зависит! Значит, я же виновата, что вас, кобелей, так много расплодилось — шагу не шагнешь, лезете!
Иван Михайлович только рукою махнул.
— Вот-вот! — усмехнулась Василиса. — Как только речь заходит о кастрации, ни одного кобеля на улице не увидишь!
— Может, тебе самой… — Иван Михайлович сощурился, — кое-что удалить?
Нюра видела, что он сказал это без всякого злого умысла, из простого уязвленного мужского самолюбия, но Василиса дернулась, как от пощечины, посмотрела на него долгим-долгим взглядом, медленно бледнея. Она, не глядя, раздавила о скамью цигарку, не глядя, смахнула мусор на пол и только тут опомнилась, посмотрела на свои руки. Встала, пошла к дверям, выбрасывая перед собой слова, которые могли относиться только к Нюре:
— Пошли, перевоспитывай, мать вашу так, а бабушку еще эдак!
Когда за нею закрылась дверь, Нюра упрекнула:
— Зачем ты так-то с нею, Иван Михайлович!
Парторг, еле владея посиневшими губами, сбивчиво выговорил:
— А-а-а! Думаешь… ты думаешь, ей что-то… что-то ей еще может… еще может повредить?!
2
— Жил-Был и Жила-Была, — было первое, что услышала Нюра, выйдя на крыльцо правления. Увидев ее, Василиса, казалось, и ухом не повела, но лишь чуточку, на самую малость, прибавила громкости. Анекдот Васи Метеора был построен на игре слов «жил-был» и «жила-была». Нюра не поняла его, не зная начала, но мужики, рассевшиеся на крыльце, закорчились в удушливом хохоте.
Василиса посмотрела на Нюру невинными глазами.
— Что, пойдем, сержант? — спросила смирнехонько и, прижав к бедрам подол коротенькой армейской юбки, осторожно, как по проволоке, сошла по ступенькам мимо ржущих мужиков.
— Метео-ор! — кричали вслед. — Айда с нами на строительство: работать не будешь, а трудодень наравне пойдет!
— Передеретесь, косолапые!
— Га-а-а!!! — долго еще было слышно позади.
— Ну, как живешь, Нюра? — равнодушно спросила Василиса.
— Лучше всех, — отделалась Нюра обычным присловьем.
— Да никто не завидует? — продолжила Василиса.
— Никто.
— Так оно и должно быть… Говорят, у тебя от Степки сын остался?
— Остался.
— Сколько уже ему?
— Семь.
— Семь лет?! — всплеснула руками Василиса, даже сбавила шаг. — Семь лет! Скажи…
— А ты разве не знала?
— Что у тебя сын от Степки? Откуда же мне знать? Я осенью ушла, а ты — когда? — в марте, апреле его родила?
— В марте.
Василиса заглянула в лицо Нюры, легонько толкнула ее в бок и добросердечно рассмеялась:
— Ну и правильно сделала, что родила! Прямо — счастливица! Тогда ведь и не подумать было на тебя. Мне только то дивно показалось, что Степка на прощанье даже у себя под носом не заметил меня, все кого-то искал глазами… И как ты это сумела так быстро окрутить его…
— Не надо, Василиса, об этом.
— Не буду, не буду, подруженька! Я ведь к чему… А ведь у меня от него, — Василиса попеременно показала обе ладони, поиграла пальцами, — хоть бы царапина какая осталась, хоть бы на мизинчике на каком! А ведь что только не делали — гармошки в грязь втаптывали…
Нюра недоверчиво покосилась на нее: шутит, смеется? Но Василиса шла, опять напустив на лицо скучающую пресыщенность: мол, всего я навидалась, всего натерпелась, хватит!
3
— У-у-у! — загудело впереди, едва Нюра с Василисой показались в поле. Побросав работу, женщины стянулись им навстречу.
— Это что, Нюра, ты к нам ее привела? — спросила Настасья Стахеева голосом, не предвещающим ничего хорошего.
— К вам, к вам она меня привела, — ответила сама Василиса и внимательно оглядела тощую, длинную фигуру Настасьи, ее заметно выпятившийся живот.
— У-у, бесстыжая рожа! — плюнула ей в ноги Стахеева.
— Зря стараешься, дева! — засмеялась Вася Метеор. — Не нужен мне твой малахольный мужик. Слюнтяй!
— А-а-а, во-о-он как! — распаляла сама себя баба. — Приманила, присушила, а теперь «возьми обратно»?
— А ты как думала? Не затаскивать же мне его к себе во двор! — нахмурилась Василиса и повела глазами по кругу недружелюбных лиц. Нашла Нюру и тяжело задышала: — Ты, сержант, предупреди своих орлиц: за суесловие буду калечить. Я отвыкла чикаться. Мне это ни к чему…
Тут всем пришлось посторониться: на край поля с затравленным дыханием вышла пегая кляча, впряженная в окучник.