— Тпру-у-у! — из последних сил выдохнул плетущийся сзади Василий Снигирев. Лошадь застыла, будто в стенку уперлась, а Василий так и повис на ручках окучника, уронил голову на грудь. Пот бежал с него ручьями. Воздух со свистом врывался в его грудь и вспучивал ребра, остро обозначившиеся сквозь мокрую от пота рубашку.
Бабы разбрелись по делянкам несолоно хлебавши. Василиса с облегчением отбросила тяпку.
— Давай-ка, парень, перекурим это дело как следует!
Снигирев, смахнув с носа потную капель, похлопал по карманам штанов. Штаны у него сползли до последнего предела, и видеть это со стороны было нехорошо.
— Есть, есть у меня! — остановила его Василиса тем особенным голосом, которым обычно разговаривают с глухими, с глупыми и с людьми, обессилевшими в жизненных передрягах. — У меня еще легкий табачок водится! Садись, покурим как солдат с солдатом!
Она откуда-то из-под полы гимнастерки достала жестяную ружейную масленку с двумя горлышками, применяемую фронтовиками вместо табакерки, достала книжечку с папиросной бумагой и протянула Василию Снигиреву, сев рядом с ним на раму окучника.
— Чей будешь? — поинтересовалась она, принимая от него масленку. — Что-то я не припомню…
Тот назвался.
— А-а-а! Вспомнила! Ты на Наде Столбовой женился?
Василий кивнул. Он все смотрел в землю, и глаза его щурились в бесконечной усмешке тихого, несмелого человека.
— Помню, помню! Шумная у вас свадьба была, веселая. Мы с девчонками все три дня под ногами гостей толклись. Однажды нам даже полпирога стащить удалось! Вот радости было, потеха!
Задымили табакуры.
— Н-да-а, здорово ты изменился… Сколько же детей у вас?
— Трое…
Нюра потихоньку отошла от них. Ей было больно и неловко слушать этот разговор: год назад Снигирев похоронил жену, которая умерла, не разродившись четвертым ребенком.
— Ну-с, товарищ командир отделения, с чего мы начнем нашу культурно-воспитательную работу? — спросила Василиса, догнав Нюру дальше по меже.
— Перестань, Василиса! — попросила Нюра с сердцем. — Вот тебе десять рядков. Надо их подправить после окучника, вырвать все сорняки дочиста. Вот так. Можешь лежать, можешь работать. Вечером спрошу.
— Хорошо, — согласилась Василиса и отвернулась, расстегивая ворот гимнастерки. Она осталась только в плавках и лифчике. Когда обернулась к Нюре, увидела ее в таком же виде.
— Ой, как ты уже загорела! Как негритянка! Когда успела?
— Солнца в поле сколько хошь, — нарочито угрюмо выговорила Нюра, хотя и польстили ей Василисины слова. Оно ведь как? Деревенская баба привыкла париться в одежде, будь хоть какая жара, а Нюра каждый год старалась загореть так, чтобы она, обнаженная, не выглядела пегой, такой, какой она однажды увидела себя в вечернем зеркале пруда, перед самой встречей с милым…
— Это и есть твое ранение?
Василиса нехотя взглянула на свои ноги. Они у нее выше колен были обезображены многочисленными, большими и малыми, глубокими и мелкими, шрамами. Шрамы, хоть и реже, пятнали и поджарый девичий живот.
— Это и есть мое ранение…
— Чем?
— Гранатой.
— Как это случилось-то?
— Да что уж теперь рассказывать…
Постояли тихо, словно почтили минутой молчания то, что было однажды в девичьей жизни, было и прошло…
— Что же ты, Василиса, здесь, в поле, будешь маяться? Пошла бы работать в больницу. Тебя везде примут…
— Примут. Зовут. Да хватит с меня.
Они подняли тяпки, и каждая шагнула к своим грядкам. Солнце принялось жарить их круто выгнутые спины.
Картошку нынче посадили по-над самым прудом, по косогору, всей своей плоскостью обращенному к полуденному солнцу. На той неделе прошли добрые дожди, и теперь мягкая жирная земля била в лицо пряным парным духом, гнала из себя буйную зелень, которая, как в сказке, росла не по дням, а по часам. И пришла самая горячая пора, когда приходится люто дорожить временем, чтобы на всем большом поле успеть в день-два сделать то, что каждая хозяйка считает своим святым долгом проделать у себя в огороде в один запал. Пока земля рассыпчата, как творог, пока не запеклась, не покрылась корочкой, — пусть у тебя в глазах темнеет, пусть поясницу заклинивает, но сумей окучить в срок свою картошку, поспей приобиходить каждое гнездо, вырвать с корнем каждый сорняк.
4
Близился час обеда. Нюра видела: женщины, ушедшие уже далеко вперед, работают сегодня шумно, то и дело собираясь в кучки, оживленно обсуждая что-то. Достанется, пожалуй, и Метеору, и самой звеньевой. Бабы работают, не жалея времени, не жалея сил своих: чем выше будет урожай, тем больше дополнительной оплаты получат. И они всегда строго следят за тем, чтобы как можно меньше путалось меж ними временных — «попутчиков» и «нахлебников».