— Ну, Василиса, шабаш! Пошли обедать!
— Сейчас, — прохрипела девушка, облизывая пересохшие губы.
Думая, что она хочет сократить свое отставание, Нюра не стала дожидаться ее — пошла вниз, наискосок поля, к кустам на меже, куда потянулись все остальные и где были припрятаны у всех узелки с едой.
Звеньевую встретил плотный строй ехидных шуток:
— Ты что, Нюра, решила без обеда оставить свою новую ученицу?
— Свою мамзель?
— За какую ее провинность?
— И раздела ее — по образу и подобию своему!
— Аль из шалавы человека хочешь сделать?
Нюра обозлилась, подняла руки:
— Погодите, девки, погодите! Нельзя же так: совсем не знаете человека, а…
— О-о-о!
— У-у-у!
И пошло, посыпалось… Получалось так, будто бы и нет на селе — разве что Васька Снигирев — мужика, который бы не побывал хотя бы раз в «лапах» этой зверюги в армейской короткой юбке.
Вдруг женщины притихли…
Неподалеку, не сходя с отведенной ей борозды, шла вниз по полю виновница всех сегодняшних бабьих волнений. В плавках, лифчике, со снопиком травы на голове вместо шляпки. Стройная, сильная, подрумяненная солнцем. Шла медленно, чинно, царственно приопустив ресницы. Прошла мимо. Должно быть, на пруд.
— Хорош-ша! — нарушила молчание Клава Бажина. — Будь я мужчиной, даже женатым… Это же вторая Маня Корлыханова, только фронтовой закалки!
Нюра вспомнила, что Василиса не захватила с собой в поле никакого узелка с едой, и решила повременить с обедом. Она уже встала на ноги, чтобы пойти вслед за нею на пруд, да ей вдруг представилось, как та покосится и что скажет. «Что, сержант, — съехидничала бы Василиса, — боишься отпускать меня одну, вдруг какого-нибудь примерного мужика соблазню?» Нюра нашлась бы как ответить, но разве в этом дело? Пусть отойдет у человека сердце…
5
— Иди поедим, — позвала Нюра Василису, когда та вернулась с пруда. — Я жду тебя.
Василиса даже не взглянула на развернутый узелок. Она без всякого интереса следила за разбредающимися по полю женщинами.
— Спасибо! — И пошла на свою делянку.
Потом она раза три сходила к Снигиреву — покурить, и день на этом кончился.
Назавтра Василиса опять ничего не взяла с собою на обед, опять заменила его купанием. Нюра опять подождала ее, та опять отделалась «спасибо».
— Ты что?! — обиделась Нюра. — В мусульманскую веру перешла и уразу справляешь?
— Привычка.
— Иль, может, талию боишься потерять?
Василиса посмотрела на Нюру спокойно, пристально:
— Давай, давай и ты, сержант…
— Ладно. Прости. Ляпнула. Но ты же, Василиса…
— Зови проще — Васей. Меня сколько лет уже так зовут.
— Что, трудно, что ли, у тебя с едой?
— А кто что припас мне здесь?
— Но у тебя же мать…
— Мать… — Василиса потемнела лицом и выругалась.
Нюра взяла ее за руку:
— Вася, Вася, что ты, успокойся!
Василиса вся сжалась, закрыла глаза.
— Уйди. Ненавижу. Жалею, что осталась жива…
Нюра молча отошла от нее.
Василиса постояла с закрытыми глазами, бледная-бледная, и опять пошла к Снигиреву. Шла и все бормотала что-то, может, ругалась на чем свет стоит.
Сидела с ним долго. По всему видать, они не разговаривали — сидели просто так, курили, смотрели в землю, может быть, совсем забыв друг о друге, думали всяк о своей судьбе.
И на третий день Василиса сходила, искупалась натощак. Но когда она вернулась с пруда, ее позвал к себе Василий Снигирев. Ему, как всегда, принесла горячий обед его десятилетняя дочь Зинка.
Нюра видела, как Василиса сначала было запротестовала, а потом вдруг присела, и они, одной ложкой напеременку, принялись выхлебывать то, что было в кастрюльке. Зинка стояла над ними, по-бабьи скрестив на груди руки, и сурово следила за их работой.
Нюра окликнула Василису, когда та возвращалась на свою полоску.
— Чего тебе, сержант?
— Ты бы, Вася, не смущала мужика… Василию и без тебя хлопот хоть отбавляй. Трое сирот на руках…
— Каких сирот?
— Каких… — Нюра осеклась. — А ты разве… ничего не знаешь? У него ведь нет жены. Умерла. Год назад…
Василисино лицо мучительно перекосилось. Она что есть силы врезала тяпкой в землю. Раздался короткий хруст. Девушка подняла один черенок, переломленный у самой железки, и спокойно, буднично сказала: