— Вот, налаживать теперь надо. — Улыбнулась. — Скажи, к какому мужику теперь бежать прикажешь? Или самой?
Подняла железку и пошла в конец поля, где осталась ее одежка, с вызовом и тоской запела:
Все, кто был в поле, выпрямились и смотрели вслед этой песне.
А наутро Василису опять понесло.
В первый же перерыв она пришла в общий кружок и за полчаса покорила баб. Всех.
Чем? Этого не объяснить. Прибауткой-шуткой, должно быть. Она заставляла их помирать со смеху: черт знает какая прорва всякой всячины таилась в ней!
В обед Василиса увела на пруд половину звена. Молодежную половину.
— А ты что? — удивились пожилые, увидев оставшуюся с ними Нюру.
— Поругались они с Василисой! — брякнула самая догадливая. — Дуются друг на дружку!
— Что я… Я вечером люблю купаться, — не слыша своего голоса, ответила Нюра: она ревниво прислушивалась к визгу и хохоту, что доносились с пруда даже сюда, на гору, сквозь расплавленный зной поля.
Купальщицы вернулись все с тем же визгом, все с тем же хохотом. Причина была ах какая важная: оказывается, на пруду Василиса успела «подцепить» паренька из соседней деревни Мошкары.
— Ну, прощай, наша Вася! — сыпали девки наперебой. — К осени мошкаринская будет!
— Ай, брось ты! Мошкаринские задашливые — по три года тянут со свадьбой!
— Да-а! Вася как бы сама не захомутала его к осени!
— К осени? К вечеру, к вечеру он придет сюда! — сказала Василиса и указала пальцем себе под ноги.
Варя Токманцева живо нарвала пучок травы, воткнула в указанное место и огребла землей, чтобы веха утвердилась прочно…
Незадолго до заката от пруда по меже поднялся высокий тонкий парень. Он был бос, в одних армейских брюках, загорелый дочерна — только зубы да волосы светятся. Когда парень остановился у кустов, прямо у загаданной вехи, смущенно озираясь по сторонам, все поле дружно простонало:
— Ва-си-ли-са-а-а!!!
Василиса выпрямилась, утвердила тяпку стоймя и пошла к парню через поле. В плавках, в лифчике, со снопиком травы на голове вместо шляпки. Стройная, сильная, позолоченная вечерним солнцем. Шла медленно, чинно, царственно приопустив ресницы…
А поле все стонало. И было не понять, давятся ли смехом бабы или это ноют их сердца, заходятся в тоске по ушедшей молодости и красоте…
И посидели они там, парень и Василиса, у кустов, и пришли потом на ее полоску, и потрудился за нее парень до поту, счастливый представившейся возможностью показать свою силу и ловкость, сноровку и неутомимость, словом, всего себя, какой он есть.
Солнце коснулось земли, бабы засобирались домой, а парень все мотыжил, а Василиса все рвала впереди него сорняки.
Нюра боялась, что бабы, уходя, обложат их сальными шутками, похабными намеками. Нет, уходили молча, тихо. И все замерли на ходу, когда около парня с девушкой остановилась Настасья Стахеева.
— Ну, парень, гляди! — с угрозой сказала она.
— На что глядеть-то? — озорно сощурился тот.
— Гляди, говорю… — тише повторила Настасья. — Не обижай, говорю, нашу девку.
Парень засветился белозубой улыбкой и, совсем необидно для Стахеевой, на радость всем, пошутил:
— Спи спокойно, тетя!
6
Так и заладил он, босяк эдакий, к ним в поле! За день раза два прибежит, а то и три. Работал он, видать, где-то поблизости — мошкаринские земли вот они — рядом, через межу. Отзовет Василису к кустам — поговорят, зайдут на ее полоску — поработают. И каждый раз — вот диво-то! — еще издали заметив его светлую голову, Василиса торопливо облачалась в свое армейское обмундирование, лишь ремень оставляла на земле, чтобы не стеснял в работе.
— Что ж ты, Павля, — шумели на все поле бабы, — свою-то работу совсем забросил?
— Моя работа не волк, в лес не убежит!
— Выгонят из колхоза, что будешь делать?
— В ваш перейду!
— Х-хо-о-о!!!
А Василиса все молчала. Смирная она стала, какая-то мягкая, улыбчивая.
Однажды подошел к ней Снигирев, протянул кисет.
— Не курю, — сказала она, продолжая улыбаться чему-то своему, а потом, видать, все же дошло до ее сознания, кто и что ей предлагает, виновато заговорила: — Ой, тезка, спасибо! Спасибо! Бросила я курить-то!
Снигирев кивнул, свернул кисет, сунул его в карман и пошел к своей кляче с таким убитым видом, что упади он на полпути замертво, никто бы и не удивился.