А Василиса ничего не заметила.
Вот так-то прошло еще три дня.
Нюра с утра объявила: если сегодня закончим окучивать картошку, завтра отдыхаем целый день — твори дома кому что вздумается, иди в гости куда захочется. Только — молчок! Не то председатель нам такое задаст…
Засверкали тяпки, замелькали руки, заколыхались бабьи станы, отдавая земле последние, особенно усердные поклоны.
Пообедали чуть ли не на ходу. На пруд никто не пошел, «перекуров с дремотой» не было. Каждой позарез охота покончить с колхозной картошкой сегодня же, чтобы завтра суметь навести хоть маломальский порядок дома.
— Что это вас сегодня — купаться даже не принесло? — на все поле спросил Павлик, близко к закату подъехав верхом на лошади.
— А и сейчас ты нам не нужен! — хором ответили женщины, ловко перевернув разговор так, будто дело, было вовсе не в купании, а в самом Павлике.
— Это пошто ж так? — осклабился парень и, перекинув ноги в одну сторону, соскользнул с коня, как с горки спустился.
— Сегодня у нас ударный день!
— Мы с полем должны покончить!
— А завтра у нас выходной!
— Вот и помогай теперь Васе!
— А зачем я приехал?!
— А Филька тебя знает!
— А кто такой это у вас?
— А колхозный бык!
Павлик смущенно махнул на всех рукою, виновато глянул на Василису. Бабы разом сковырнулись в борозды — таким хмельным хохотом залились они.
Нюра была рядом и видела, каким взглядом ответила Василиса парню: «Да не убивайся ты: они же это — шутя, любя, нарочно!»
Парень бережно вытянул из ее рук тяпку и одним ласковым прикосновением ладони к ее плечу попросил посторониться. И как они улыбнулись при этом друг другу!
Тихо стало на поле, только тяпки потренькивали, натыкаясь на мелкие камешки.
Василий Снигирев закончил свою работу давно, вскоре после полудня, но домой не уехал — сидел на меже и мастерил что-то из бересты, изредка покрикивая на пегую клячу, норовящую сойти с межи в поле, к сочной картофельной ботве.
Сразу далеко вперед подвинулись Павлик с Василисой, почти нагнали остальных, идущих более или менее ровной цепью. И все стали различать неумолчный, вполголоса, душа в душу, разговор влюбленной пары: «шу-шу-шу» да «бу-бу-бу».
И вдруг:
— Ну и что? — чуть громче спросил Павлик.
— А то! — в полный голос ответила Василиса.
— Ты что, Вася? Я же так, шутя…
— Пошел вон, сопля мошкаринская!
— Вася! Василиса!!!
— …на! Чего шары вылупил. В диковинку! А чего ты ждал от… Семейной жизни, деток?! Ха-ха! Держи ширинку шире!
Павлик протянул к ней руки, она хлестнула по ним кулаками и пошла на него, торопливо отступающего, пошла слепо, страшно.
— Василиса, опомнись! — попыталась остановить ее Нюра и мигом ослепла: такую ярую затрещину закатила ей Василиса и даже не обернулась, не посмотрела — кому.
И пошло дело, покатилось…
Бабы кинулись между парнем и девушкой, сгоряча дали ему пинка: «Гони отсюда!», повисли на руках Василисы в тот самый момент, когда она хотела взметнуть над головой тяпку. Сильна оказалась — еле сладили с ней. Сладили и ужаснулись: ветхая, перепревшая гимнастерка ремками расползлась на ней…
— Нате, нате, жрите, жрите!!! — вопила Василиса и рвала в клочья остатки гимнастерки, потом одним махом разорвала и юбку, кинула кому-то в лицо: нате вам, таким хорошим, все мои потроха!
Тогда ее свалили с ног, прижали к земле: у деревенской бабы всему одно объяснение — «припадочная».
Оглянувшись, Нюра увидела рядом с собой Снигирева. Пожелтел, как мертвец, глаза выкатились.
— Ты бы лучше ушел отсюда, Василий! — Нюра мягко повела его в сторону. — Иди, пожалуйста, Василий, иди!
— Отпустите ее! — приказала она, вернувшись к свалке.
Василиса осталась лежать недвижимо, уставившись в небо немигающими глазами. Перепачканная землей с головы до ног, с выкатившимися белками глаз, она и вправду походила на припадочную, только что перенесшую очередной приступ.
Пошевелилась.
Села.
Встала.
Смахнула с бедер последнюю рвань.
И пошла.
Пошла вниз — к пруду.
Бабы переглянулись, посмотрели на Нюру, и она двинулась следом за Василисой.
7
Они искупались вместе, уселись рядышком на берегу.
Нельзя было сказать, зашло уже солнышко или еще собирается — закатную сторону неба отделял от пруда крутой косогор. Но сам пруд, смирный-смирный, с такой жадной готовностью вбирал в себя все краски неба и с такой великой щедростью отдавал их обратно миру, что здесь, у воды, было празднично светло — светлее, чем если бы прямо глядеть на само закатное солнце. Да оно, багровое, самодовольное, напыжившееся, как уходящий на покой чудотворец, и не светило ничуть. Просто это память человеческая. Солнце, солнце…