А ведь и тогда солнце было… Было же, было, хоть и обкладываемое затяжными тучками! Когда Нюра от Василисы к Степану с поручением шла, когда купалась в послегрозовом пруду! Как давно это было! Тысячу лет назад!
Равномерно, навевая сонливость, шумела вода в затворе плотины. Над водой там и тут стояли столбики танцующей мошкары. Плескалась рыба — иногда так неожиданно и близко, громко, что подирал мороз по коже. Господи, как все рядом в природе!
Хриплым, чужим голосом Василиса вдруг спросила:
— Что, сержант, думаешь, утоплюсь?
— А и утопишься — никого не удивишь.
— Вон как… Резонно… Ах, как правильно ты всегда рассуждаешь! Как правильно всегда живешь! Скажи, это, наверное, очень трудно, а?.. Из таких, как ты, наверно, раньше и делали попы святых.
— Нашла святую!
— Святая, святая… А вот мне, грешнице, что прикажешь делать? — упрямо гнула свое Василиса. — Сжечь себя на костре? Или еще какую казнь придумать?
— Вот несет ее! Да плюнь ты на все!
— Плюнуть? — Василиса опрокинулась навзничь на вязкий илистый берег и опять запачкалась. — И так говорят, я давно уже наплевала на все, на что только можно наплевать.
— Ну-ка, ты! Вставай! Ишь, распустила нюни! — резко окрикнула Нюра и рывком поставила ее на ноги. Злая, готовая на все, обмыла, как малого ребенка, свою бывшую соперницу и пребольными шлепками по спине, по заднюшке вытолкала на плотину. — В чем теперь домой пойдешь?
— Нужен мне дом…
— Молчи! Надевай пока мою рубашку.
— Нужна мне твоя…
— Молчи, говорю! А то — вон она, крапива! Так нашпарю, так отделаю… Ну, пошли!
Нюра повела притихшую девушку вниз за плотину — к сторожке. Ключ нашла в условленном месте. В избушке было темно и глухо, как в погребе, пахло нежилым.
Положила Василису на топчан и укрыла ее, трясущуюся, с головой жестким, шумливым брезентовым плащом деда.
— С чего ты завелась сегодня, Василиса? Что с тобой?
— Ничего…
— Чего такого он тебе сказал?
— Ничего.
— Говори всю правду, Вася. Может, сумею помочь тебе.
— Не надо… Ничего не надо — мне уже ничем не поможешь.
— Вася, Василиса… Если виноват он, мы ему…
— Он не виноват. Он как все…
— Если ты сама виновата — возьми себя в руки, переломи свою гордость!
— Не надо, Нюра. Никто тут не виноват… Война разве…
Идти к себе домой Василиса отказалась наотрез. Выяснилось, у нее нет там ничего, решительно ничего — ни белья, ни платья. Все, что имела она до войны и оставила, уходя на фронт, было давным-давно изношено младшей сестренкой. Эта ее младшая сестренка перешла нынче в десятый класс, мать прочила ей, как раньше прочила Василисе, необыкновенное будущее, и они обе считали Василису величайшим семейным позором, истинным проклятием…
Так Василиса в тот вечер очутилась в Нюрином доме.
Она послушно легла в постель, но подняться к ужину отказалась. Мало того, перестала отвечать на какие бы то ни было вопросы, затихла.
А утром Василиса притворилась спящей — это чтобы к завтраку не вставать.
Ну и бог с тобой, отлеживайся…
— Мамка, а эта тетя болеет? — тихо, притянув к себе Нюру, спросила Зоянка после завтрака.
— Болеет, доченька. Болеет тетя.
— Как наша мама болела, да?
— Нет, нет, Зоянка! Ей только неможется! Она взяла и простыла… Понимаешь? Неосторожная такая тетя…
— Простыла? — облегченно повторила девчонка, до боли крепко стискивая Нюрину шею. — Как папка простывал?
— Ну, может, и не совсем так… Искупалась в пруду вечером, потная после работы… Полежит и встанет. А сейчас мы с тобой стиркой займемся, ладно? Ты мне поможешь, Зояна?
— Ага-а-а-а, мамка! Стираться бу-у-удем!
И уже в бане, во время стирки, спросила:
— А может, пропарить ее как следует?
— Что пропарить? — не поняла Нюра.
— Да тетю! Раз она простыла…
— Посмотрим, доченька… Со стиркой вот управимся…
8
Но им не дали управиться со стиркой. Нюру вызвали в правление «срочно-срочно».
Зашла она туда и на всякий случай поздоровалась. Ей никто не ответил. После солнечной улицы она не сразу разглядела лица присутствующих, а разглядев, усмехнулась. За столом сидела хмурая тройка: председатель, парторг, бригадир.