Нюра неторопливо оглядела стены, увешанные закопченными плакатами всех времен — были, кажется, и довоенные, — все ожидала ответного приветствия. Не дождалась и разочарованно сказала:
— Вот те на! Звали, а никого нет!
Повернулась и пошла.
Тройка всполошилась:
— Э! Э! Э! Эт-то что такое?! — были председателевы слова.
— Ан-на! — памятка парторга, иначе он и не называл ее.
— Нюра! Нюра! — бригадирово отличие.
— Ах, вы все тут! — неподдельно удивилась Нюра. — Так здравствуйте же!
Теперь ответил кто как мог — неразборчиво, как мальчишки, забывшие дома заглянуть в учебник.
— Значит, отдыхаем? — спросил председатель, будто бы безразличным голосом.
Нюра посмотрела на свои белые, разбухшие от горячей воды руки и кивнула:
— Ага!
— Кто разрешил?
— Я.
— А ты кто такая?
— Щипанова. Нюра. Если ладом — Анна Ивановна.
Председатель, опять новый, сменивший Крылосова, медленно, грозно встал, навис над столом. Встал, но в росте прибавил ненамного: это был человек с удивительно длинным туловищем и короткими ногами. Бабы шутили: «Где-то поистер свои ноги в беготне, а теперь его к нам прислали!»
— Ты знаешь, какой статьей это пахнет? — спросил председатель после долгого и нудного молчания. Спросил просто, обыденно, как можно спрашивать о груздях: мол, ты знаешь, после какого дождя их можно ожидать?
Нюра плохо видела его — он темнел на солнечно-светлом квадрате окна, но понимала, что сама видна ему сейчас как на ладони. Она решительно огляделась, отошла и села на скамью у перегородки.
— Встать! — громыхнул председатель кулаком по столу. — Встать, когда с тобой разговаривают старшие! Я, председатель, стою перед ней, саботажницей, а она… Встать!!!
— Вы же уже посадили меня по статье… — усмехнулась Нюра и встала, чувствуя, как слепнет и глохнет от ярой, на все готовой обиды-ненависти. Чуточку придя в себя, поочередно взглянула в лица своих судей.
Иван Михайлович сидел бледный, кусая губы, прикрыв глаза подрагивающими веками. «Так чего же ты молчишь?!» — мысленно крикнула ему Нюра.
Яков Малов, наоборот, густо разрумянился, припотел, но пытался улыбаться и, встретившись взглядом с Нюрой, быстро и воровато подмигнул. «А пошел бы ты к черту!» — дала ему понять Нюра.
Один председатель оставался невозмутимым. Чистенький, причесанный, свежевыбритый, с холодным, безжалостным блеском в глазах и при жарком сиянии всех пуговиц туго застегнутого кителя.
— Еще раз спрашиваю: кто разрешил тебе объявлять этот сабантуй в самую горячую пору полевых работ? — Председатель взял с подоконника счеты и положил перед собой. — Шестнадцать полных человеко-дней…
— Четырнадцать, Константин Петрович! — с извиняющейся улыбкой поправил его Яков Малов.
Но председатель отложил на счетах свое: щелк, щелк!
— Два полных коно-дня!
— Один, товарищ майор!
Щелк! Щелк!
— Это в какие ворота?! Это сколько ущерба причинено хозяйству, я спрашиваю тебя, Степанова?!
— Щипанова, — поправила Нюра.
— Это пока не важно. Где надо разберутся: там ошибок не бывает. Так какой же статьей это пахнет?
— Если подфунить, так все на свете завоняет, — отрешенно махнула рукой Нюра и села на прежнее место.
При покойнике и то не такая тишина бывает, какая установилась теперь в председательском кабинете.
На улице, в тополях, мальчишки играли в войну, старались своими голосами изобразить винтовочные, автоматные, минометные и пушечные выстрелы. Трудно сказать, получалось это у них или нет, но выходило довольно громко:
— Тр-рах!
— Та-та-та!
— Кхх-бау-у-у!!!
Да и тополиная гуща страдала очень: шелест, хруст, треск. Где-то близко, кажется, за углом правления, двое горячо спорили:
— Ты — убитый! Убитый! Понял, нет?!
— Кто, я?!
— А по-твоему — я?! Ишь какой!
— Сейчас ка-а-ак дам!!!
— Х-ха-га-га-ге! Убитый, да еще даст мне! Что ли, тебя два раза убивать?! Ишь, какой хитрый!
— Вот что, товарищи, — сказал председатель с грозным миролюбием и сел. Не оглядываясь, забросил счеты на подоконник, достал из стола пачку «Казбека», не торопясь, закурил и убрал опять все к месту. — Я верил вам…
Иван Михайлович столь же сосредоточенно достал и развернул перед собой свое табакурное хозяйство, и только это явилось причиной председателевой осечки:
— Да! Извиняюсь… Закуривайте, товарищи!