— Благодарствуйте, — чуть заметно кивнул головой Иван Михайлович. — Я с папирос… кашляю. Привык к махре.
— Спасибо, товарищ майор! — дернулся Яков Малов и взял из протянутой коробки толстую, длинную папиросу так, как берут на свадьбах из рук невесты конфету или еще что-то, пустяковое, но обязательное, обрядовое.
— Так вот, товарищи, — совсем по-свойски повторил председатель, опять очистив перед собой стол, — вы мне тут наговорили всякой всячины. Что у вас тут выкристаллизовалась своя гвардия — как она… картофельная гвардия. Что у вас все женщины молодцы, горы ворочают… Я не отрицаю… То есть, я к тому, что у вас есть женщины, способные пойти на самопожертвование, например принять к себе осиротевших детей… Ну, помните, вы мне сегодня рассказали об одной, которая троих чужих детей, что ли, там, приняла на свое иждивение… Так вот, товарищи, несмотря на все эти отдельные — отрадные, я подчеркиваю, — вещи, я не могу закрыть глаза на…
Председатель открыто и очень сочувственно посмотрел в самые глаза Нюры, попутно сделал две медлительные затяжки.
— Понимаете, я не могу закрыть глаза на этот факт саботажа! Иначе колхозу не быть! Вы понимаете, о чем я говорю?
Никто не пошевелился. Председатель с улыбчивой отчужденностью оглядел всех, встретился опять с глазами Нюры и на том остановился.
— Вот… Если бы ты была женщиной, которая приютила троих чужих детей, я бы еще мог понять тебя: заботы, хлопоты и все такое… Но ты же! — председатель пристукнул кулаком по столу. — Ты же — здо-ро-ва-я, мо-ло-да-я девка! Тебе доверили, на время пусть, но это не важно, тебе доверили шестнадцать человеко-единиц, единиц! А ты? Что ты сделала своей властью? Я мог бы подчеркнуть: в дни, когда весь советский народ — весь! — с небывалым энтузиазмом претворяет в жизнь закон — закон! — о послевоенной пятилетке… Ты хоть знакома с этим законом?
Нюра сидела поникнув головой.
— Знакома она, знакома, даже очень хорошо знакома, лучше, чем кто бы то ни был в колхозе, — вроде бы заступился за нее Иван Михайлович.
— Товарищ майор… — Очень вкрадчиво вступил Малов: — Товарищ майор, мне непонятно…
— Что за манера перебивать! — досадливо поморщился председатель. — Я еще не сказал главного!.. Что непонятно?
— Вы говорите о женщине с тремя детьми. А ведь мы и рассказали вам о… — Яшка Малов ткнул оттопыренным большим пальцем через плечо — прямо на Нюру.
— Ну и?
— Она же… Щипанова… Вот она и приняла чужих детей. Двух только… Третий-то свой…
— То есть?.. А-а-а! Это она и есть? Так что же вы!..
Интересно, какая внезапная тишина умеет тут наступать!
За углом, на улице, спор не на жизнь, а на смерть решился неожиданно разумно:
— Ладно, иди! Вон Серегу мамка домой погнала, так ты за него будешь играть. Только не жуль больше!
Тр-рах! Та-та-та! Кх-х-х-х-бау-у-у!!!
Шумит, обрываясь, тополиная листва…
Нюра встала и спросила:
— Ну, справили свое удовольствие? Сбили охотку? Тогда мне, поди-ка, уже можно идти, вернуться к стирке?
Как встретили, так и проводили — молча. И опять Нюре захотелось поправить это дело — она вернулась и сказала:
— Чуть не забыла! До свидания, дорогие! — Смирно, уважительно начала, но вдруг все заклокотало в ней: — А подумать, так пошли бы вы к черту! Сидят, правленские лоботрясы, прищелкивают: сто шестьдесят человеко-дней, две тысячи коно-дней! Хоть бы догадались почесать в затылках, сколько человеко-радостей губите! Ладно уж. Бывайте здоровы! Протирайте изредка лбы, чтобы не потускнели!
Выскочила на крыльцо, тут же вернулась обратно.
— Я, я разрешила людям отдыхать сегодня! Я, я заставляла робить баб несколько дней через силу, чтобы дать им один свободный день для домашних мук! Я! Я! Я!
Так и улеглось бы это все в простой бабий скандалишко, не подвернись под ногу… Нюра, уходя на этот раз, запнулась о стоящую в углу у дверей замызганную дощатую урну-плевательницу и через всю комнату пнула ее туда, где сидели эти трое.
Тр-рах! Та-та-та! Кх-х-х-х-бау-у-у!!!
Забыв об игре, мальчишки стягивались к крыльцу правления, в тополях еще шумели впередсмотрящие:
— Э-э-эй, бежи-и-им! В правлении деру-у-утца-а-а!
Большие, растопыренные мальчишечьи уши и их зоркие, все запоминающие глаза были нацелены на Нюру, жили горячим ожиданием.
С большим разгоном, взятым, наверное, для преодоления всей длины улицы до Нюриного дома, из дверей выскочил Яков Малов и, наткнувшись на нее самое, рассмеялся:
— Ха-хи! Ты тут? Вот отчубучила! Пойдем-ка обратно — зовут!
Нюра оглядела его отсутствующим взглядом, и только.