И сам хозяин был подстрижен, выбрит до зеркальной синевы, одет во все чистое. С него еще не сошел жаркий банный румянец, и выглядел он неузнаваемо молодо. Только прежняя усталая усмешка малость суживала ему глаза, но — удивительно! — теперь она была не в порчу: Василий казался этаким себе на уме мужиком.
Отмыты, приобихожены были и дети.
— Проходите, проходите, гости дорогие, проходите к столу! — бодро распоряжался Василий. Чувствовалось, как он рад, что гости заявились не вчера, когда у него в избе были грязь и запустение, и не завтра, когда у него опять будет то же самое, а заявились именно сегодня, когда у него чистота и порядок, когда у него — худо-бедно — найдется чем угостить их, дорогих ему гостей.
Начались неизбежные на первых порах разговоры о том о сем — обо всем помаленьку.
Тем временем пришли Клава Бажина с Варей Токманцевой. Они не очень правдоподобно, но зато весьма шумно удивились тому, что уже и без них полно тут гостей, ровно полминутки поартачились у дверей, пока Василий не увел их к столу под ручку. Здесь Клава не удержалась — подмигнула опередившим их подругам, заулыбалась светло и румяно.
Василий достал из печи миску с пирожками-луковиками, первым деревенским летним лакомством. Следом на столе появилась большая глиняная плошка с вытопленным докрасна и заквашенным молоком. Двоим не досталось ложек, и было решено: бабам спариться, а хозяева пусть едят свободно. Василий досадливо крякнул, но опротестовать такое решение не посмел: сегодня он вообще был сбит с толку — такое внимание к нему и его детишкам.
Все — и дети, и взрослые — застыли недвижно за столом, словно ожидая чьей-то команды. Команда не поступала.
Нюра с Клавой пристально, даже холодно, посмотрели друг на дружку и тут же враз заулыбались.
Нюра выставила на стол бутылку вина в яркой этикетке еще довоенного образца.
Клава выставила пол-литра водки.
Нюра выложила на стол кулечек лиловых пряников.
Клава выложила кулечек разноцветных леденцов.
Это было все, что нашлось в строго засекреченных бабьих запасах и вот теперь пригодилось…
Хозяин лишь рукой махнул, отчаянно так. Мол, какой хозяин теперь я тут!
— Василь Васильич… — неуверенно вступила Нюра. — Не знаю, как это делается, но дело вот в чем…
Она даже вспотела, мигом вспомнив, что именно с такими словами обращались к ней, сватаясь, ее послевоенные женишки, да куда тут денешься!
— Мы хотим отдать за тебя Васю, Василису нашу…
Эх, как вскинулись его глаза! Вскинулись не на Нюру, которая высказала такое, вскинулись прямо на Василису, вскинулись столь готовно и быстро, будто он только и ждал этой именно минуты, на одно это еще и надеялся. Потом вдруг уронил голову и зарыдал…
11
Свадьба без слез не бывает, а уж без песен — зачем она и свадьба!
Женщины потолкали локтями друг дружку и дружно запели:
Василий смущенно пошевелил плечами, замер и вдруг подхватил громко и уморительно фальшивым голосом:
Женщины так и повалились на стол от хохота. Глядя на них, залились и дети. Прихлопывая в ладоши, Зинка повизгивала:
— Ой, папка, папка! Ум-мора!
Снигирев, алый от стыда, сдвинул брови и взмахом руки скомандовал детишкам выбираться из-за стола. Василиса обняла их всех сразу, притягивая к себе, Нюра положила руку ей на плечо, Клава — Нюре, Варя — Клаве, и песня легко взлетела с того самого места, где так неожиданно прервался ее полет:
Потомившись и не зная, чем заняться, хозяин взялся потихоньку наполнять рюмки. Руки его дрожали, и ему большого труда стоило справиться с делом к концу песни.
— Ну-ка, гости дорогие! С песней, что ли, вас…
— Вот дуры-то где! — хлопнула себе по лбу Клава. — А ну, марш все из-за стола!
Вытолкала Варю, сидевшую с краю, вытащила Нюру, а Василисе приказала:
— Ты — сиди там! А тебя, Василь Васильч, попрошу… Вот, вот сюда! Рядышком, рядышком с невестой! Нюра — сюда, рядом с женихом, чтоб не сбежал он! А невесту детишки не выпустят! Варя, тащи себе стул. Так! Я, значится, на хозяйское место… Вот, теперь порядочек у нас! Остается только… — Клава оглядела всех придирчивым взглядом, пригубила свою рюмочку, дурашливо сморщилась и тихо, страстно выдохнула: — Горько же, черти!