2
— Пришли? — с ехидной пьяной улыбкой встретил их Матвей Крылосов. Он сидел за столом. Одна рука его лежала на ручке зеленого эмалированного чайника, в другой дрожал грязный, захватанный стакан с молочно-мутной брагой. Грудь и шея Матвея были все равно как засупонены — затянуты в парадный зеленый китель. Жалобно тренькали, подрагивая, две замутненные окислением бронзовые медали.
— Пришли линчевать?
Бабы смотрели на него, морщась, как обычно смотрят на уснувшего в луже чужого мужика, на все неприглядное, чужое.
Смотреть иначе на хозяина дома и нельзя было. Глаза его опухли, заплыли, на губах засохла короста грязи и слюней, лицо налилось нездоровой кровью. Матвею дышалось тяжело, с одышкой: налакался по самое горлышко, даже язык вываливается. И все же было ясно, что он больше прикидывается, ломается, держит себя пьянее пьяного.
— Линчевать пришли, спрашиваю, растаковские?! — крикнул и скомкал брови Матвей.
Женщины забеспокоились.
— Глянцевать, глянцевать! — заторопилась одна.
— Да мы вовсе и не к тебе, — заоправдывалась вторая.
— Что это он говорит? — шепотом спросила третья.
Нюра прошла и подсела к столу. За ее спиною прошмыгнула вперед и Ксения. Матвей проводил жену недобрым взглядом. Смачно сплюнул на пол.
— Проходите, бабы, рассаживайтесь! — скомандовала Нюра и, осторожно расставив локти на грязной клеенке, облепленной мухами, оперлась подбородком на руки, упрямо уставилась в лицо Крылосову. — Это он, бабы, словечком американского происхождения щеголяет. Нате-ка, мол, попробуйте меня взять голыми руками. А ты, Матвей Прохорович, какую же вину за собой чувствуешь, что боишься нашего, бабьего, самосуда?
Матвей был подстрижен под так называемый «бритый бокс». Это как-то смешно заостряло его макушку и подчеркнуто выпячивало тугие жирные складки на затылке. Но что поделаешь: мода есть мода — так теперь подстригался всякий, кто мог считать себя хоть маломальским начальством.
— А ты что, американский язык знаешь? — отвел он разговор в сторону.
— Нет, я американского языка не могу знать…
— А я вот, — Матвей выкинул вперед руку, — вот этой рукой здоровался с американцами! На Эльбе! И язык ихний, сколь мне надо, знаю! Ол райт!
— Ни шиша ты не знаешь, — спокойно возразила Нюра, а женщины дружно рассмеялись.
Давно привыкший к непререкаемости своих слов, Матвей смотрел на всех остолбенело. Нюра продолжительно помолчала, но он так и не пришел в себя, и ей пришлось подчеркнуть:
— Треплешься ты, парень. Я не знаю американского языка и ты не знаешь.
— Эт-то поч-чему-у-у?!
— Потому что нет американского языка.
— Ка-а-ак?! — собрался с силами и взревел Матвей. Он уже давно заимел гортанный, надтреснутый, задубелый в привычке повелевать, брать горлом голос, и простое «как» у него прозвучало по-гусиному резко и громко «Кэа-ак?!» — Ты мне брось! Вот! Вот моя рука! Я этой рукой…
Крылосов тряс грязной жирной рукой перед Нюриным лицом. Она небрежным шлепком отвела в сторону эту неприглядность.
— Господи! У него еще хватает совести совать кому-то под нос свою вонючую лапу!
— А что?! Чем плоха моя рука?! Я этой рукой столько врагов прикончил!
— А теперь за жену и детей взялся?
Слышно стало, как гудят мухи…
Где-то у шестка, не видимая отсюда, замерла Ксения. Только в приделе еще шушукались дети.
— А-а-а! — с угрозой затянул Матвей, медленно поворачивая голову к перегородке, разделяющей прихожую от кухонки. — А-а! На-тре-па-лась?!
— Цыц! — сказала ему Нюра и убрала локти со стола. — Не шевелись. Иначе и вправду самосуд тебе устроим. Бабий самосуд. Век на корячках ползать будешь.
— А-а-а, фронтовика оскорблять! Мать вашу! Кто?! Кто шел на Берлин?! Кто ковал победу?! Кто?!
— Народ.
Матвей притих внезапно и нехорошо улыбнулся:
— Значит, и вы в том числе? — Боднул тупым подбородком и повел по кругу женщин, плотно усевшихся на двух лавках.
— И мы в том числе, — ответила Нюра.
— И вы шли на Берлин? Ну, тогда мне все понятно…
— Осенило-таки? — Нюра прихлопнула по столешнице. Мухи, недовольно загудев, взлетели и тут же вернулись к своим лужицам. Похоже, они были пьяны вдрызг. — Заелся ты, Матвеюшка, засиделся на артельном хребту. И имя фронтовика не поминай всуе…
— Это ты мне говоришь? — сузил глаза Крылосов, расстегивая ворот кителя. Это должно было изображать угрозу, близкую вспышку гнева. Минуту назад, может, Нюра и обратила бы на это внимание, поостереглась сидеть рядом, теперь же только рассмеялась: