— Тебе, тебе! — Нюра щелкнула ногтем по чайнику, ткнула пальцем в стакан с брагой. Матвей непроизвольно, как мальчишка, у которого грозятся отнять кружку с молоком, прикрыл стакан обеими руками. — Гущу ведь тянешь уже!
Матвей долго сидел в отупении, кажись, соображая, пустить ли ему слезу или расхрабриться на крик, на шум, а может, на что и хуже. Решил подмигнуть:
— И все такие умные у тебя, в твоей «картошешной гвардии»?
— А ты возьми да испытай.
— Бабы! Вы все такие умные?
Чуть качнулась вперед Клава Бажина.
— Ты ведь, Матвей, с моим Семеном вместе призывался? — спросила она тихим, как бы про себя, голосом.
— Вместе, Клава.
Матвей подозрительно сощурился и тоже чуть наклонился вперед, чтобы лучше видеть женщину, которой почему-то вдруг вздумалось напомнить о начале всех бед людских. Но Клава молчала в своем забытьи, глаза ее смотрели в прошлое, в уголках губ залегли горькие складки. Из-под косынки выбилась прядь волос, наполовину седых. А ведь женщине не было еще и сорока!
— Я вот все думаю… мечтаю ли, надо сказать… Как бы я жила, если бы вернулся мой Семен, пусть хотя бы калекой? Думаю, прикидываю так и эдак, какими были бы мои дети, вернись их отец, пусть хотя бы калекой? — Клавдия сидела, опершись локтями о колени, и при последних словах развела в стороны сцепленные до этого ладони, улыбнулась: — Хорошо получается, баско! Ночь, бывает, так-то промечтаешь… И вот, Матвеюшка, скажи, может, я зря так-то мечтаю?
Матвей достал папироску, отвел далеко в сторону и размял там, держа мундштуком вниз. Приблизил, подул со свистом, взял в рот, пожевал. Проделал все это, явно подражая какому-то высокому начальству. Не поискав в карманах, гаркнул:
— Огня!
Ксения, словно только и ждала этой команды, мигом кинулась из-за перегородки к столу, зажгла спичку на ходу, но дать прикурить мужу не успела — Нюра задула огонь.
— Это еще что такое? У него что, уже руки отсохли после избиения тебя же? Дай сюда спички. На, Матвей, сам себе добывай огонь. Нечего!
Хозяин сморщился, но прикурил, выпустил густое облачко дыма, промычал:
— М-да-а-ам… Что ж, Клава, мечтать — оно можно.
— Это я и без тебя знаю, — чуточку повысила голос Клава. — Я только спрашиваю: может, зря?.. Скажи-ка, Матвеюшка, ты моего Семена там, на фронте, не видел?
— Ха! Баба! Фронт-то один, что ли, у нас был! Да и на одном фронте — нос к носу сойдешься и родного брата не узнаешь!
— Ну, хорошо. Ты там моего Семена не видел… Ну, а после войны? Дома, здесь, в селе, ты моего Семена не видел?
Матвей глотнул из стакана. Поморщился.
— Он же у тебя не вернулся.
— Не вернулся.
— Погиб…
— Погиб. — Клавдия кивнула и подняла острый взгляд на Крылосова. — Погиб. И теперь мечтай не мечтай — не узнать мне, как бы мне жилось, вернись он, мой муж, отец моих детей… А ты вот, Матвей Прохорович, вернулся… И скажи: что, до тебя тут твоя жена ходила в последних людях?
— Да нет, жалоб не имею…
— Да она же в бо́льшем почете была до тебя, чем при тебе. Ты очнись, посмотри; кем она стала после того, как ты вернулся! А дети! А дети?! На кого похожи они, дети твои? Вон, слышишь, в родном доме боятся голос подать, к людям выйти! Это куда годится? Вот дай-ка нам ответ на все это!
— Ишь ты, умницы, — пробормотал Крылосов и замолчал, наливаясь синью.
Клавдия тихо-тихо спросила:
— Так зачем ты домой вернулся, Матвей Прохорович?
Матвей вдруг заломил за голову руки, не забыв сначала отбросить папироску в сторону, загнулся и завыл а потолок:
— А-а-а-а-а!!!
— Ба-бах!!! — Это загремел стол под Нюриным кулаком. Крышка чайника соскочила и скатилась на пол, долго кружилась и приплясывала посреди избы, пока не успокоилась лихой, бесшабашной дробью.
Матвей удивленно оглянулся на стол.
— Не ломайся, — сказала ему Нюра. — Время пока есть. Твой испытательный срок начинается вот с этой минуты. Верни себе человеческий облик. Иначе… вот моя рука! Иначе властью, нам данной, мы упечем тебя туда, где ты сроду не бывал. У детей, у жены твоей хоть надежда будет: может, одумается, исправится, отцом, мужем опять вернется. А такой… Ну, ты подумай, такой — зачем ты им, в наказание за что?!
Матвей Крылосов сидел, трезво присмирев.
Ныли мухи, опохмеляясь у свежепролитой лужицы.
Женщины дружно поднялись и тихо, не толкаясь, одна за другой степенно удалились. Можно сказать, на цыпочках удалились: когда Ксения хватилась их и выглянула из-за перегородки, баб не было не только в избе, но и на улице перед домом.