Сын спал, шельмец! Сидел на диване, писал и — уснул. Уснул, а потом уж кое-как свернулся, нашел маломальский покой голове. Он сегодня ездил по комсомольским делам в Потаповку, на центральную усадьбу совхоза. Обратно, видать, шел пешком, умаялся.
Листок и книга, которая служила подложкой, сползли на пол. Анна Ивановна подняла их. На листке с трудом, сквозь множество поправок, разобрала:
Анна Ивановна усмехнулась. Стихи сына, как всегда, и тронули, и насторожили ее. Насторожили своей «взрослостью». Ведь ничего такого еще не пережито им, сыном. Был он сегодня в другом селе, увидел, услышал там что-то новое — и вот тебе, пожалуйста, осенен человек!
Недавно они по этому поводу даже поругались. «Как ты смеешь писать о том, чего не испытал, не пережил сам!» — упрекнула мать сына. А он вспылил: «Смерть не люблю тех, кто судит только с высоты своей колокольни! Мир полон звуков, воплей, если хочешь, и я не имею права быть глухим!» Вот так у него…
Анна Ивановна вышла в избу и включила верхний свет.
— Включай приемник! — подтолкнула Фису, направляясь к умывальнику.
— Тут тебе письмо, тетя Нюра! — услышала она тихий шепот. Фиса указывала на синенький конверт, прислоненный к клавишам радиолы.
Почерк незнакомый. Мужской. Буквы прямоугольного начертания, почти печатные.
Письмо было из одной фразы, без обращения, без подписи:
«Если помнишь, приди и поздравь меня с днем рождения!»
Анна Ивановна оцепенела.
— Что-то случилось, тетя Нюра?
Анна Ивановна опомнилась и поняла, что она все это время смотрела на девушку дикими глазами, но не видела ее.
— Ничего, милая, ничего…
Подняла руку, посмотрела на часы, словно сверяя, оглянулась на будильник, но только спустя долгое время вспомнила, что она так и не разобралась, сколько же все-таки показывают стрелки. Посмотрела еще раз. Девять часов с какими-то немногими минутами… Кинулась к умывальнику. Бросилась к шифоньеру. К вешалке. У порога опомнилась.
— Вы тут ужинайте, — сказала она вконец перепуганной девушке и заставила себя улыбнуться. — Ты ничего не думай, Фиса! Случай-то скорей всего радостный. Я пошла в Потаповку, может, успею…
3
На воле ее сразу же затрясло, заколотило так, что она, выйдя за калитку, вынуждена была прислониться к столбу.
Прямо перед нею висел в небе тонкий, может, только что народившийся серпик луны. Он был похож на чей-то лукаво прищуренный глаз. Забавляясь в понравившейся им игре, дружно перемигивались звезды — все, от мала до велика.
С чьей-то крыши в левой стороне улицы сорвалась сосулька и одним коротким звоном спела свою прощальную песню…
Анна Ивановна откачнулась от столба и пошла. Из лужиц уже ушла вода, и их корочки хрустели под ногами яичной скорлупой. Улица была пустынна и тиха в этот час, и лишь ломаный строй светящихся окон пунктиром обозначал ее затухающую протяженность.
Под чьими-то воротами встретилась женщина в валенках, бесшумно пробирающаяся по тропке. Всмотрелась, обрадовалась:
— Ой, да Нюра ведь это! Я и не узнала! Быть тебе богатой, Нюрочка милая!
А сама Нюра, Анна Ивановна, так и не опознала, кто это предсказал ей столь славную судьбу. Она в этот миг не узнавала самое себя. Она спешила в Потаповку, за пять верст, на ночь глядя, и не верила, что уже пошла, что уже спешит.
Путь был темен, ухабист, с лужами-ловушками.
Ну и что же? Пусть взрываются лужи! Счастлив тот, кому есть куда спешить. Даже в такую даль и на ночь глядя…
Между Потаповкой и Ольховкой, то ли соединяя их, то ли разъединяя, вклинилась деревушка Мошкара. Вклинилась, конечно, не то слово — оно сильно устарело за последние год-два. Деревушка разорилась. Народ отсюда не то чтобы разбежался — просто переселился в Потаповку, или, как теперь все твердят, на центральную усадьбу. Переселился поближе к свету, веселью, магазинам и прочим современным удобствам. В деревушке осталось всего-то домов на этой стороне с десяток да за речкой три-четыре. Не будь здесь исстари свинофермы, не удержались бы на месте и эти последние жители.
В середине деревушки, на крутом взгорье, стоит лавка. Над ее крылечком горит яркая электрическая лампочка, но дверь перечерчена крест-накрест двумя толстыми широкими накладками. Темнеют огромные замки.