— Это тебе от всех нас — от Алеши, Зои и меня… С днем рождения тебя, дорогая наша мама! Живи еще столько!
— Ой, куда мне до такой старости! — еле выговорила Анна Ивановна отяжелевшими в счастливой улыбке губами.
— А ты не старей! Для того мы тебе и часы дарим. Счастливые, говорят, часов не наблюдают, но… имеют их! И пусть они начнут отсчитывать с этой минуты новую твою сороковку!
— Куда мне теперь девать свои старые? — растерянно спросила мать и провела ладонью по пылающим щекам.
— А эти в семейный музей — нам на память! — сказал сын, ловко и быстро снял с материнской руки старые часы, подкинув, зажал их в ладони. — Мы ведь знаем, как верно они тебе служили и сколь много ты успела сделать, глядя на них.
— Да, они послужили мне… Погоди, сколько же? Ой-ой! Всего десять лет! Всего десять — из моих сорока!.. Ну, спасибо вам, милые вы мои!
— Да ладно, чего там… — Володя посуровел, а потом до слез смутился, когда мать притянула его к себе и поцеловала. Отвернулся, глядя через предбанник на улицу.
А там шел первый снег. Шел густо, ровно, беспрерывно, плыл и плыл, рождая в душе тихую печаль, какую испытываем мы, обнаруживая первый седой волос на висках…
Володя порывисто подался к матери и с нетерпеливым напором в голосе выговорил:
— Чуть не забыл! У меня же есть для тебя, мама, и личный подарок — стихи! Свежие. Горячие. Про первый снег.
Настраиваясь, сузил глаза и уставился на огонь в каменке.
Анна Ивановна рассмеялась. Сдерживая улыбку, Володя продолжал с напором:
— А? — с ходу спросил Володя и прикусил губу, впился в глаза матери острым напряженным взглядом, словно он в награду за свои стихи ничего, кроме хулы, не ожидал.
— Хорошо, — одобрила Анна Ивановна.
И они надолго замолчали, уставясь в работу огня. Пока их не заставил вздрогнуть звонкий девичий голос за спиной:
— Здравствуйте, пещерные люди!
В дверях предбанника стояла Фиса.
Она была чудо как хороша. Волосы темно-русые, искусно уложенные, короткой стрижки. Платье, шерстяное, алое, сшито для нее одной на свете… А эти ее глаза необычайного какого-то разреза. Как они смотрели на Володю!
Легкое осеннее пальтишко только накинуто на плечи. Видно, что она спешила сколь могла, торкнулась в закрытые ворота и прибежала сюда, на дымок бани…
«Милая моя, хорошая моя!» — сказал когда-то Степан, прощаясь с Нюрой, и велел ждать его, очень ждать…
Нюра и ждала — вопреки всему, ждала весь свой бабий век.
А сейчас этот век начинается для другой — для Фисы.
Для Нюры была война, опустевшее село, работа от зари до зари, да еще и ночью. Бывало, едва найдешь силы распрямить заклинившую спину, чтобы пожевать что-то, замешанное наполовину на траве, и уткнуться в постель в мертвом сне. Все было, все. Не было тыла, как пишут сейчас в книгах, а был сплошной фронт. И все это выдержали.
«Выдержала бы такое Фиса? — невольно спросилось у Анны Ивановны и тут же ответилось: — Выдержала бы. Ведь тоже любит».
Она будет ждать своего солдата долго и преданно.
Если не будет войны, этот солдат вернется домой в срок.
Пусть, пусть солдаты возвращаются домой в свои срок: им еще любить!.. Пусть все будет так, чтобы от чистого сердца можно было сказать: не зря прожит материнский век, б а б и й в е к.
1966 г.
МОИ СЕМНАДЦАТЬ…
Повесть
Эх, где мои семнадцать!
1
Село готовилось к жатве. Прошло совхозное собрание механизаторов. Иван Васильевич вышел с него озабоченным. В посевную ему почему-то не везло, можно сказать, неудачная для него была весна: кроме непогоды не давала взять привычный разгон то и дело ломающаяся техника, всякие мелкие неувязки и неурядицы, и он за всю весну ни разу никого не обогнал, хотя каждый год отличался этим. Но, к его удивлению и немалому стыду, его все же отметили премией, назвав ее как-то по-спортивному: «За волю к победе», и преподнесли… кастрюлю-скороварку!