В свои полсотни с небольшим лет Иван Васильевич еще ни разу не ощутил сердцем дуновения старости, считал, что живет все еще молодо, понимает потому и нынешнюю молодежь, и был осторожен в оценках и выводах, а тем более в наставлениях. Лучше семь раз промолчать, чем раз ляпнуть.
Придя домой, Иван Васильевич даже не заикнулся, что их Гриша, третий сын, наконец-то вернулся с учебы, что он уже видел его сходящим с автобуса и успел оскорбиться в своих отцовских чувствах. Пусть домашние сами все увидят и сами что надо испытают.
Жена принялась варганить ужин на живинку: готовить-то особо некогда — сама только что с работы.
К концу ужина хлопнула калитка, загремели ступеньки крыльца, пробухало в сенках, широко и резко распахнулась дверь в избу, просунулась под косяком низко склоненная лохматая голова и торжественно вскинулась куда-то к потолку.
Мать выронила ложку. Павлик, младшенький, завопил:
— Гринька при-е-ха-а-ал!!!
Эх, какая тут суматоха поднялась!
Мать с Павликом подскочили к дверям, повисли на Грише, но тот без особых усилий, одним подергом плеч, сумел отстранить их от себя и…
И что же, вы думаете, сказал он в первую очередь, вернувшись домой аттестованным механизатором широкого профиля и перешагнув родной порог?
«Здравствуйте, мама и папа»?
«Здравствуй, Павлик»?
«Как вы тут, дорогие мои, поживаете»?
Не-е-ет, и не ломайте себе голову. Сын сказал с порога:
— Ну и развели же вы тут мух!
И как он сказал это! Свысока, брезгливо, как вроде бы никогда и не живал в этом доме, знать не знал сельскую жизнь.
Эх, как все вскипело в отце, но он сдержался: неудобно же сразу одергивать сына, вернувшегося в родной дом после долгой отлучки.
2
Перед сном была немалая перетряска в избе.
Мать уступила Грише большую родительскую кровать, стоявшую за перегородкой, на которой она до этого спала одна, неловко пошутила:
— Жених ведь уже… Теперь тут и будет твое место.
Ивану Васильевичу пришлось отдать ей диван-кровать, где коротал он ночи, а самому уйти за печь — на узкую и жесткую койку, поставленную там про запас.
И только Павлик остался при своем интересе. Расставляя легкую и звонкую раскладушку посреди избы и застилая ее, он нашел свою шутку:
— И-эх! Никто не зарится на мою суворовскую походную!
За печью было темно и глухо. Казалось бы, только и спать здесь. Но сон не шел.
Уж слишком легко дается нынешней молодежи жизнь, думалось Ивану Васильевичу, иной раз прямо на блюдечке преподносим ей все, чего попросит, ладно ли так-то? И к работе приступает совсем не как мы — выучится сначала, специальность надежную получит, осмотрится, приглядится, выберет что больше по душе. А мы-то, мы как начинали!
…Была весна 1942 года, вернее, она уже прошла, но колхозные поля оставались лишь наполовину вспаханными и засеянными. Пахари и сеятели были уж слишком слабыми и малоопытными. Правда, им, четырнадцатилетним мальчишкам, не надо было начинать науку земледелия с азов: еще в мирное время, еще в своем розовом детстве они успели походить за плугом, бороной и сеялкой. Но то ведь было в охотку, в нетерпении скорее приобщиться к великой науке, и взрослые всегда с радостью поддерживали в них эту тягу. А тут — изо дня в день сам вставай ни свет ни заря, сам спеши на конный двор, сам выводи на рассвете доверенных тебе коней, сам…
Сам-то ты был, а вот коней… То разве были кони!
Добрые кони, как и годные к ратному труду мужики, ушли на фронт. Остались в хозяйстве только те четвероногие трудяги, кто давно отробил свое, на ком в мирное время возили только воду, в лучшем случае навоз в поле, остался еще необъезженный или мало-объезженный молодняк.
Ивану достались Михей и Князек, глубокие старики.
Михей был, что называется, сивым мерином. Его когда-то загнали, опоили, и он вечно недомогал. Суставы его ног и живот были безобразно раздуты, на шее под хомутом и на спине под седелкой без конца напревало и вспухало, и приходилось подкладывать всевозможные тряпичные подушечки и валики, чтобы облегчить ему труд и существование. Голова его понуро, обреченно свисала, а в глазах в любое время можно было увидеть сизую пелену тяжкой стариковской сонливости. Характером он был безотказный трудяга, безобидный тихоня, отзывчивый на ласку. Чтобы обратить на себя внимание, он мог иногда заржать жалобно и тихо-тихо, словно бы шепотом.