Князек же был гнед, с черными гривой и хвостом. Сухонький, мосластый и низкорослый, он вроде бы всегда проявлял молодую прыть, но прыть его была проказливая: Иван не помнит, чтобы он рвался вперед в упряжке из простого лошадиного усердия. Князьку ничего не стоило с тяжелой груженой телегой, вывернув ее из глубокой колеи, сойти с дороги, чтобы в один прикус сорвать макушку цветущего чертополоха. В дальней дороге его нельзя было пустить передовым — обязательно застопорит движение всего обоза. Зато поставив в хвосте, в середине, его можно было обмануть даже гнилой соломой: набьешь ее в задок передней телеги, прикроешь чем-нибудь, вроде специально от него припрячешь, Князек и тянется к ней, воровски вырвет клок и ну уминать, аж давится.
В борозде то же самое: издалека заметит на своем пути сочный кустик сорняка, издалека вытянет шею, будто бы даже приналяжет на гуж, сорвет тот кустик с ходу, одним коротким броском, и идет неторопко дальше, смачно, со вкусом прожевывая, прикрыв от наслаждения глаза. И не важно для него, что за кустик это был — осот, молочай, полынь, лебеда или белена. Он был всеяден, похлеще козы. Казалось, попадись на пути Князька райские кущи, он обглодал бы их — мимоходом, но дочиста, не прибавив и не сбавив шага, а от наказания сумел бы шутя отбрыкаться. Это у него хорошо получалось: прижмет уши, вытянет шею, завизжит тоненько и завскидывает тощий зад. Сунься — не поздоровится.
Таков был его характер — неуживчивый, вредно-проказливый. В одной упряжке с ним редкий конь срабатывался: он терроризировал напарника, хотя со стороны почти невозможно было заметить это. Иногда разве увидишь, что Князек опять прижал уши, оскалил зубы и повел на напарника голову, ставшую похожей на змеиную. Глядь, тебе уже не помогают ни вожжи, ни ременный кнут — командует парадом один Князек, разбойник! О нем, помнится, в кругу мужиков мирного времени рассказывали нескончаемые легенды типа нынешних серий «Ну, заяц, погоди!».
Надо думать, колхозные коневоды долго приглядывались и примерялись, прежде чем поставить в одну упряжку Михея и Князька. Во всяком случае, когда Иван начал работать, не было заметного несогласия между ними. Они дружно, в лад, мелким шажком тянули плуг, на углах поля сами разворачивались, и Ивану оставалось только перекинуть плуг в новую борозду. Он почти не понужал их, не кричал, тем более не размахивал над головой кнутом — так они жалки и малосильны были на вид. Иван думал, что сработается сними без скандала.
Сверстникам достались кони помоложе, посправней и порезвей. Иван видел, как они на своих делянках с посвистом и лихим гиканьем давали круг за то время, пока он только страгивал своих стариков с места. А когда они у него завершали первый круг, сверстники на своих лошадях, уже взмокших, уже уработавшихся, останавливались на концах загонов и собирались вместе на первый перекур. Вынужден был присоединяться к ним и Иван: мальчишки не любят того, кто обосабливается. Это просто убивало Ивана: ведь старики его только-только входили в работу, даже не запыхались еще и вышагивали по борозде торжественно и мелко, как на параде лентяев.
И так тянулось ежедневно: сверстники вспарывали изрядно пашни, а он — всего ничего, а отдыхать отдыхал наравне со всеми — по-мальчишески подолгу, иногда не просто с дремотой, а и со сном.
Но ведь существовали нормы выработки, задания и ежедневное авансирование печеным хлебом в зависимости от выполненной работы. Выполнишь норму — полный паек, перевыполнишь — повышенный, не выполнишь — урезанный. Надо сказать, редко кто выполнял норму — умение и силы были не те, но все же товарищи всегда получали хлеба близко к норме. Иван же — непременно только половинный паек.
Мальчишки не терпят слабых и неудачников, и он неминуемо стал посмешищем: мямля, неумеха.
— У тебя в руках кнут или карандашик? — поучали его сверстники. — Ты можешь показать себя или нет?
И вот однажды утром, едва запряг своих друзей, Иван поднял кнут над головой и засвистел им.
Михей крупно вздрогнул, как-то убавился в росте, неловко заперебирал ревматическими ногами, бестолково задергал постромки, но — ни с места. Потому что Князек прижал уши, оскалил зубы и грозно повел змеиной головой в его сторону. В переводе на человеческий это означало: «Не выпендривайся, старая лоханка, не ты один в упряжке!»