Ожог кнутом совсем лишил покоя Михея: заплясал он в постромках, почти один стронул плуг с места, и Князек волей-неволей вынужден был приналечь на свои постромки. Можно было ожидать, что они прибавят теперь в скорости, но — куда там! Кони шли не в ногу, рывками, не прибавляя, а убавляя шаг. Лишь дурак бы не заметил, что виною тому упрямый Князек, глаза и уши которого были откровенно нацелены назад, а не вперед.
Когда Иван и его хватил кнутом, случилось невероятное: плуг застыл в борозде, словно зацепившись за каменную глыбу. Михей еще топтался на месте и подергивал постромки, но Князек явно ждал второго удара: совсем пропали уши, прижатые к шее, озверел глаз, вся мускулатура студенисто пошла мелкими волнами: со стороны глядеть — страх берет.
Тут, кажется, озверел и Иван: на него, на его пустые потуги показать себя «хозяином» ехидненько смотрели со всех сторон, со всех делянок, — и раз за разом защелкал кнут, и каждый его выстрел взъерошивал шерстку на крупе Князька. Тот живо заподбрасывал свой тощий зад, взлягивая с каждым разом все выше и круче, пока постромки и вожжи совсем не перепутались в его ногах — того и гляди, повалится на плуг. Перепутал свои постромки и Михей, всполошившись вместе с ним как бы из солидарности.
В какой-то миг Иван догадался бросить кнут себе под ноги, стал затаптывать его в землю, ничего не соображая, всхлипывая от обиды.
Опомнившись, он довольно быстро распутал Михея, а вот подступиться к Князьку было страшно: его вид не предвещал ничего хорошего. Кое-как успокоил его миролюбивыми словами. И все же, когда Иван осторожно начал высвобождать вожжи и постромки из-под ног Князька, тот не преминул воспользоваться моментом. Лишь то, что Иван был начеку, спасло его: когда Князек лягнул — одной ногой, не взбрыкивая, — Иван успел выставить ладонь, и удар по ней отбросил его на пашню.
Удивительно, в нем не было злобы на коварного Князька. Только сейчас, лежа на земле, Иван заметил, какой славный день разгорается над полями. Пашня не холодила бок, как было еще вчера, и Иван понял, что наступило долгожданное лето. Невспаханное поле казалось толстым пушистым зеленым ковром — сорняки безнаказанно брали силу, вот где раздолье Князьку! Хоть выпрягай и отпускай его на все четыре стороны!
Продолжая лежать, Иван соображал:
— Вот вы какие, да? Ладно… Попробуем так: подольше работать, покороче отдыхать. Обещаю, кнута вы больше не увидите, но не будет для вас и перекуров с дремотой. Ясно?
Так они и начали тот рабочий день: по старинке, не спеша, не суетясь. Плелись по полю как сонные мухи, но до обеда не позволили себе ни одной остановки.
Михей, похоже, и вправду спал на ходу. Князек бодрствовал, срезая все встречающиеся на пути былинки.
Сверстники свистели, приглашая на «перекур с дремотой», хохотали во все горло, не скупясь на обидные слова, но Иван был глух и нем. Была бы его воля, он не поехал бы и на обед: собственно, никто ему дома не готовил — он был круглым сиротой, но Михей и Князек, кажется, получали что-то в конюшне, пусть скудное и далеко не лакомое, но все же крайне необходимое им, бедолагам.
С обеда до вечера они сделали только одну короткую передышку. По внешнему виду Михея и Князька никак нельзя было определить, устали или нет, — они были прежними старичками-доходягами, только под хомутом у них чуточку взмокло. Но у самого Ивана чугунно гудели ноги, кружилась голова и слегка подташнивало.
Вечером, в постели, он и с закрытыми глазами видел, как плывет и плывет под ним земля, с лемехов тянутся бесконечные волны переворачиваемых пластов.
А наутро начались чудеса…
Кладовщица отвешала Ивану заработанный паек, и он оказался целым караваем. Правда, теперь, в войну, выпекали небольшие караваи, половинные, в сравнении с довоенными, но все же это был целый каравай! Столько хлеба, чудесного, теплого и пахучего, с хрусткой корочкой, он еще никогда в жизни в руках не держал.
На конном дворе его поздравлял сам председатель. Поздравлял и удивлялся, как это Ивану удалось на этих одрах не только выполнить, но и перевыполнить норму выработки. Председатель наказал всем сверстникам Ивана брать с него пример.
Но сверстники прежде всего подняли его и Михея с Князьком на смех. Всю дорогу от конного двора до поля они издевались над Иваном и его четвероногими трудягами, пока не нашли для них подходящего прозвища: «черепашьи рысаки».
С высоты сегодняшнего дня Иван Васильевич может с благодарностью сказать: это они, Михей и Князек, научили его всякое порученное дело делать не нахрапом, а — размеренно, расчетливо расходуя силы, чтобы хватило тебя не только до конца, а чтобы осталось еще и на завтра… Спасибо вам, Михей и Князек, земной вам поклон!