- А ты как думаешь? Я сказала тебе о своих чувствах, а ты... о своих. Вернее, об их отсутствии... - ну и хорошо, что сейчас все выясниться. Нельзя жить с глупой надеждой на чудо, которое никогда не произойдет.
- Разве? Разве я не сказал тебе о своих чувствах, Вера? - Савелий, наконец, повернулся ко мне, чтобы мое дыхание сбилось от красоты его глаз.
Мои глаза - как небо весной в Карелии. Его глаза - как осенью в лесу.
- Вера, почему ты постоянно отводишь глаза? - в который раз задал мне этот вопрос Лановой. - Честное слово, расстрелял бы того, кто тебя обидел. У тебя была несчастная любовь? Тебя обидели, и ты потеряла веру в себя?
- Нет, - я помотала головой. - Я никогда никого не любила так... - я чуть не проговорилась, но зачем ему лишний раз слушать то, что в прошлый раз не произвело на него особенного впечатления. - Так, чтобы сойти с ума и разочароваться в жизни...
- Тогда что случилось?
- Тебе будет не интересно, - улыбнулась я немного грустно.
- Мне интересно все, что ты говоришь.
От этих слов раскаленная нежность потекла по моим жилам. Впереди мы увидели кафе. Домик, стилизованный под избушку на курьих ножках, окруженный разлапистыми елями. Красиво! Особенно, когда смотришь на него, держа свою руку в горячей ладони Савелия.
Конечно, я мгу спросить его, мол, зачем ты приехал? Давай поговорим и расставим все точки над i, но... я не готова так быстро с ним расстаться. Пока есть возможность продлить время его присутствия, я буду молчать и ждать.
- Ты не замерзла? Хочешь чая? - спросил меня Сэв, и не дожидаясь ответа, свернул к избушке.
Внутри было тепло, пахло свежей выпечкой, играла музыка. Савелий хотел накормить меня всем подряд, но мы сошлись на чае и шоколадке. Поскольку, шоколад был только горький, мне оставался только чай. Не терплю горький шоколад. Мне даже молочный отечественный кажется не достаточно сладким.
Мы взяли чашки, и вышли на улицу. Недалеко от кафе виднелась открытая беседка, туда мы и направились.
- Расскажи про себя, - напомнил Сэв.
- В общем, рассказывать особенно не о чем, - произнесла я, а слезы уже побежали по моим щекам прозрачными ручейками.
Вот честное слово, не собиралась реветь, но тут столько всего навалилось, как во всем разобраться. Без помощи психолога не разберешься, но... кто спасет меня от самого психолога?
- Глупая история, даже и говорить о таком стыдно, - начала я, не обращая внимания на слезы. - Это было в лагере. Нет, там ничего не было, я просто подцепила болезнь.
- Какую? - Сэв округлил глаза.
- Детскую, - сказала я возмущенно. - Что я могу подцепить в 11 лет в пионерском лагере? Заразный лишай.
- А, мало ли про какой лагерь ты говоришь....
- Короче, это случилось летом, я пролежала месяц в больнице. Это было, в общем-то, интересное время. У нас оказалась дружная палата, и девчонки, и мальчишки. Мы устраивали театр теней, вешая на окно покрывало, делали разные инсценировки, придумывали еще какие-то игры. Было только одно, что омрачало мою радость - мне состригли волосы.
- Совсем?
- Я была как колобок. И там это было в порядке вещей, но я приехала в город, и мне предстояло пойти в новую школу, в новый класс. В четвертый.
- Ну, можно ходить в шапке, тем более, что осень, это нормально.
- Да, это нормально. У меня был зеленый берет, в нем я и пришла 1 сентября на линейку. Учителя были предупреждены, а вот детей разбирало любопытство. И вот примерно день на четвертый после начала занятий, с меня первый раз сорвали берет, - я остановилась, чтобы успокоиться.
Боже, как давно это было, двадцать лет назад!! Почему же так больно!
- Надо ли говорить, что замерли все, кто находились на первом этаже возле раздевалки. Это было шоу. Мне предстояло добежать за беретом, потому что его отшвырнули довольно далеко. И под улюлюканье и громкие ахи, я ринулась за ним. Я задыхалась от рыданий и ужаса, мне казалось, что сейчас погаснет солнце, а учительница пожала плечами, сказала, что ничего страшного не случилось, и повела наш класс дальше в столовую на обед.
К этому времени мы уже вошли в беседку. Савелий взял из моих рук чашку, и вместе со своей поставил на перила. Я увидела в его глазах сочувствие. Не жалость, а участие. Он как будто понимал мои переживания. Страдания маленькой девочки, которой страшно оказаться опозоренной перед веселой толпой.
- С тех пор сдирание берета с моей головы стало развлечением на переменах. Я часто отсиживалась в туалете, в дальней кабинке, глотая слезы, и возвращалась в класс только после звонка на урок.
- У тебя были друзья в том классе? - Савелий приблизился ко мне и... обнял меня за талию, прижав к себе.
Вот тогда мне захотелось умереть. От счастья. Потому что ничего нет лучше, чем прижиматься к нему...
- Ну, периодически они со мной общались, но большей частью мне устраивали бойкоты, и девчонки опасались со мной говорить под предлогом того, что если их увидят, то с ними тоже не станут больше разговаривать.
- Злые дети, - выдохнул Сэв.
- Да, обычное дело. Однажды со мной за парту посадили самого красивого мальчика в классе. Он возмущался несколько уроков подряд, почему с ним так поступили, демонстративно отворачивался от меня, а потом все же добился того, что меня отсадили на заднюю парту...
- Дурак.
- Положение обязывало, - грустно улыбнулась я. - Для подержания статуса он должен был быть недосягаем для таких уродов и изгоев как я.
- Но потом ведь волосы отрасли?
- Не сразу, первый год я так и ходила в берете. А учительница по трудам заставляла меня его снимать. Когда я заходила в ее класс, я была обязана снимать головной убор.
- Почему?
- Не знаю, или не помню, но она требовала.
- И ты никому не жаловалась?
- Как я могу пожаловаться на взрослого человека? Взрослый человек всегда прав априори. Этому меня учли.
- Понимаю, - Савелий вздохнул. - И что дальше?
- Хочешь еще про эту учительницу?
- Так это ее надо убить?
- Зачем? Это она убила меня, - слезы все не высыхали.
- Рассказывай.
- Однажды мы готовили кашу. Понимаешь, я дома никогда до этого ничего такого не делала. И не умела. А тут взяла, и высыпала в кастрюлю весь пакет пшенки. А надо было отмерить немного. Учительницу это возмутило, и она долго ругалась, что я такая глупая. Заставила потом меня давиться этой кашей, есть ее перед всеми... Всю, конечно, я не осилила, но с тех пор пшенку ненавижу.
- Гадина, - процедил Сэв.
- С тех пор она всегда меня гнобила. Никогда не упускала возможности поругать, тем более что я постоянно ей эту возможность предоставляла. И однажды она накричала на мою одноклассницу, потому что та попросила меня выдавить из пакета творог, знаешь, был такой в узких круглых брикетах. 'Кому доверила? - кричала она через класс. - Кому ты доверила? Забери сейчас же!'. И девочка неуверенно забрала у меня пакет, а я весь урок просидела просто так, не смея поднять глаза. С тех пор учительница отправляла меня со своего урока в детский сад за своей дочкой, поясняя, что на ее уроках мне делать нечего. Надо ли говорить, что я ненавижу готовить с тех самых пор?
- А говорила мне, что отлично это делаешь, - улыбнулся Сэв.
- Ну, это мне надо было перед тобой цену набить, - я тоже улыбнулась. - Потом я ушла из этой школы. Мы переехали в другой микрорайон, и все было нормально. Но когда я появлялась в этих местах спустя много лет, мне постоянно летело вдогонку то из одного двора, то из другого: 'Эй, лысая!'. Я много лет проходила с длинными волосами, и даже челку не стригла. Боялась.
- Но сейчас все по-другому, - он погладил мои волосы.
- Не знаю. Я совершенно не верю в то, что могу хоть что-то. Я боюсь похвалы, потому что она всегда незаслуженна. Просто, видимо, мне как-то ловко удается пустить пыль людям в глаза. Я боюсь, что однажды откроется то, что я ничего не умею и не могу, и с меня сорвут все эти эполеты похвалы и почестей. А когда я слышала лет в 17-18 в свой адрес что-то типа: 'Ой, какая симпатичная девушка, одна и скучает', я не воспринимала это как комплимент. Я ждала подвоха, поэтому не позволяла себе вестись на эти слова и улыбки. Это говорили с одной целью - убедить меня поверить, чтобы потом посмеяться надо мной.