"Нет, сейчас собирался допить свой кофе и сделать," – ответил охранник, указывая на свою кружку.
"Хорошо, давай быстрее, смена подходит к концу," – поторопила его девушка, ее голос звучал немного раздраженно.
"Ну, твоя смена подходит к концу, а у меня еще ночная," – возразил охранник, пытаясь сохранить спокойствие.
"О, неважно, ладно, немедли," – сказала она и, не дожидаясь ответа, захлопнула дверь. Резкое движение заставило мужчину вздрогнуть, и он неловко пролил горячий кофе на свою светлую рубашку.
"Вот истеричка," – проворчал он, глядя на темное пятно, расползающееся по ткани. "Теперь одежду стирать. Ох, ладно, нужно пройтись по зданию."
Охранник встал из-за своего потертого кресла и вышел из своего кабинета. Отправившись на обход, он медленно шагал по длинному, гулкому коридору, напевая себе под нос какую-то незатейливую мелодию, пытаясь отогнать остатки раздражения. Его шаги отдавались эхом в пустых помещениях, создавая ощущение одиночества и заброшенности, которое, казалось, пропитывало стены этой больницы. Он проходил мимо рядов дверей, за которыми скрывались чьи-то судьбы, чьи-то страхи и надежды. Взгляд его скользнул по табличке с номером камеры, где содержался Адам Чолмондли. Что-то заставило его остановиться. Необъяснимое предчувствие, легкий холодок, пробежавший по спине. Он заглянул внутрь.
Тишина. Не та спокойная тишина, что бывает после долгого дня, а гнетущая, абсолютная тишина, которая кричит о произошедшем. Взгляд охранника упал на верхнюю перекладину дверного проема. Там, в петле, свисало тело. Адам. Его глаза были широко открыты, но в них не было ни страха, ни боли, лишь пустота, отражающая бездну отчаяния, которая привела его к этому концу. Безысходность, которую он, возможно, не мог выразить словами, которую не могли вытянуть из него полицейские, наконец, нашла свое последнее, трагическое воплощение. Охранник замер, его песня оборвалась на полуслове. Кофе на рубашке казался теперь такой незначительной мелочью. Он почувствовал, как его собственное сердце сжалось от внезапного осознания масштаба трагедии, разыгравшейся здесь, в стенах этого учреждения, вдали от глаз общественности, вдали от тех, кто, возможно, мог бы ему помочь. Или, наоборот, вдали от тех, кто мог бы его осудить. Теперь это уже не имело значения. Адам Чолмондли, психотический убийца, как его окрестили газеты, нашел свой собственный, окончательный выход. И охранник, случайный свидетель этой последней сцены, остался один на один с этой мрачной правдой, с эхом его собственной песни, затихшей в тишине коридора...
Конец