Она коротко, прерывисто выдохнула, и в ту же секунду он поцеловал её.
Поцелуй был нежным. Губы двигались медленно, ласково, словно пробуя на вкус, запоминая каждое мгновение, каждый вздох и дрожащий выдох.
Язык Всадника скользнул по нижней губе, мягко, но настойчиво, и Мия невольно приоткрыла рот шире, позволяя ему углубить поцелуй. Вкус его был странным... лёгкая горечь металла и что-то сладкое, отчего кружилась голова.
В это же время руки Голода скользнули выше по её ногам. Он двигался уверенно, но без грубости: сначала по икрам, потом по внутренней стороне бёдер, где кожа была особенно чувствительной, и, наконец, достиг пояса брюк.
Мия почувствовала, как большой палец мужчины ловко подцепил край ткани, а затем послышался мучительно-медленный звук расстёгивающейся молнии. Каждый зубчик расходился с тихим щелчком, и с каждым таким звуком жар между ног становился невыносимее.
Девушка не сопротивлялась. Не потому, что сдалась, а потому что не могла: поцелуй Чумы держал её разум в сладком плену, а прикосновения Голода заставляли тело отвечать само по себе, выгибаясь навстречу, дрожа от предвкушения.
Пальцы Войны тем временем нашли пуговицы на её рубашке. Он расстёгивал их не торопясь, одну за другой, отчего по спине девушки пробегали мурашки.
Каждый раз, когда очередная пуговица выскакивала из петли, его палец намеренно скользил по обнажающейся коже: по ключице, ложбинке между грудей, рёбрам... оставляя за собой горячий след.
Рубашка соскользнула с плеч. Мия почувствовала, как прохладный воздух касается обнажённой груди, а затем как горячие ладони Войны накрывают её, обхватывая и сжимая с такой силой, что она невольно выгнулась, прерывая поцелуй коротким стоном.
Через опущенные ресницы, затуманенным от желания взглядом, она посмотрела на Смерть. Он стоял чуть в стороне. Высокий, неподвижный, закутанный в чёрный плащ, который казался продолжением его самого.
Чёрные глаза смотрели на неё не мигая, и в этом взгляде не было ни голода, ни ярости — только бесконечная, спокойная тьма. Ей не хватало его. Не хватало холода, бездонности и ощущения, что кто-то способен видеть её всю...
Мия протянула руку и, подчинившись, Смерть шагнул ближе.
Он не торопился. Медленно опустился на одно колено у края кровати, взял её руку в свою и поднёс к губам. Поцеловал каждый палец по отдельности: сначала кончик мизинца, потом безымянный, средний, указательный, большой... словно каждый из них был чем-то драгоценным.
Когда его губы коснулись внутренней стороны запястья, где бился пульс, Мия задрожала всем телом: холод его рта контрастировал с жаром остальных прикосновений, и это сочетание сводило с ума.
Чума тем временем оторвался от её губ и перешёл ниже — к шее, к ключице, оставляя влажные, горячие поцелуи, которые тут же остывали под дыханием Голода. Тот уже стянул с неё брюки вместе с бельём, и теперь его ладони лежали на внутренней стороне бёдер, медленно разводя их в стороны.
Мия чувствовала, как воздух касается самой интимной части тела, как она становится влажной, горячей и... открытой.
Война наклонился к её груди. Его губы обхватили сосок, язык закружился вокруг, зубы слегка прикусили. Девушка выгнулась, вцепившись пальцами в простыню.
Голод опустился ниже. Он устроился между её ног, широкие плечи раздвинули бёдра ещё сильнее, горячее дыхание коснулось лона, и Мия невольно сжала мышцы, пытаясь сдержать стон. Но когда его язык прошёлся по ней от низа до самого верха, она не выдержала: спина выгнулась дугой, пальцы впились в волосы Голода, а из горла вырвался долгий, прерывистый стон.
Всадник не торопился. Ласкал медленно, глубоко, то кружа вокруг чувствительной точки, то проникая языком внутрь, то снова возвращаясь к тому самому месту... и каждый раз, когда она думала, что сейчас её накроет волной оргазма, мужчина останавливался, давая ей только вдохнуть и на мгновение прийти в себя, прежде чем начать снова.
Война тем временем ласкал грудь то языком, то пальцами, то лёгкими укусами. Чума целовал губы, шею, ухо, шепча что-то неразборчивое, а Смерть держал её руку, целуя внутреннюю сторону запястья, предплечья, медленно поднимаясь выше.