Эти тринадцать говорят о великом разнообразии красоты и безконечных возможностях любви, если встречаются двое, оба мечтающие о чём-то высоком в жизни и страсти, о Галатее, Афродите или царице фей, даже Цирцее, которая не страшна ищущим красоту.
Может быть, эти отрадные и откровенные записи покажут идущим позади в потоке времени всё величие и неисчерпаемость физической любви. Если они будут чуткими, осторожными и обязательно добрыми, будут следовать древней мудрости Эроса, то всё это и ещё гораздо больше будет возможно для них.
Ведь то, что описано здесь, произошло в бедные, но светлые, почти нищенские годы начала советской власти, затем в трудные периоды первых пятилеток, в страшную войну и годы опасной для всякого интеллигента кровавой сталинщины. Гораздо больше возможностей у тех, чья жизнь придётся на более лёгкие времена.
Примечание.
Никаких подлинных фото по условиям времени и обстоятельств не могло быть [далее приписка мелким почерком] храниться в эти, вернее, последовавшие сталинские времена.
Прилагаемые изображения отражают лишь сходство и показывают особенности (физические) каждой леди.
Наиболее соответствуют (некоторые почти точно, т.к. искались многие годы) изображения Лизы, Люды и Мириам, одно маленькое для Л.М.
Так я прозвал первую женщину в моей жизни. Она стала моей возлюбленной в 1923 году. Мне было шестнадцать лет, а ей — двадцать три. Она была женой радиоинженера С. и жила в одной со мной большой барской, коммунальной квартире Петрограда. Звали её Зоя, но все, начиная с мужа, почему-то звали её Жека. Брюнетка, небольшого роста, или среднего (как-то неточно помню), крепкая, с широкими бёдрами и маленькими ногами, она не была красивой, но то, что раньше называлось «пикантной».
Я тогда усиленно занимался гимнастикой, подолгу жил в нетопленой комнате и повесил вместо люстры канат, по которому лазил несколько раз в день, согреваясь. Жека иногда возилась со мною, как девчонка, и просыпавшаяся сексуальность, вероятно, чувствовалась ею, потому что она любила меня дразнить и выдумывать небылицы про мои мнимые похождения (никаких не было).
Я учился в школе и плюс к тому сдавал за мореходные классы и, хотя был влюблён в сестру своего одноклассника
Настю Малышеву, учившуюся в параллельном классе, маленькую, очень пышногрудую брюнетку с яркими синими глазами, — это была влюблённость детская, дальше одного-двух поцелуев на школьных вечеринках не пошедшая.
Чтобы быть кратким, не буду рассказывать о том, что было раньше, но поздней весной 1923 года случилось так, что мы остались одни в квартире. Муж Жеки, гораздо старше её, постоянно бывал в командировках, а остальное население квартиры поехало на дачу или в отпуск, не помню, но мы были из всего населения вдвоём. Моя большая комната в конце изогнутого коридора, в самой глубине квартиры, примыкала к ванной.
Я сидел за книжкой, когда Жека постучала ко мне и сказала, что испортился кран и не могу ли я что-нибудь сделать (уже тогда я слыл в квартире умелым механиком). Я пришёл с клещами в жаркую, нагретую колонкой (дровяной) ванную и в мгновение ока подвинтил пропускавший воду сальник. Жека в тонком халатике рассмеялась:
— Как просто, это и я смогла бы сделать!
— Может быть, — усмехнулся я, — теперь, когда всё уже сделано.
— Дай клещи! — вскричала она. — Я откручу и закручу снова.
— Зачем?
— Чтобы доказать тебе! Дай сюда!
Она стала отнимать инструмент, я поднял руки, чтобы она не смогла достать, но Жека продолжала возиться, потянулась высоко ко мне. Её халатик распахнулся, и нагое тело коснулось меня (я из-за тёплой летней ночи был всего лишь в трусиках), её груди прижались к моей обнажённой груди. Что-то необычайное, кружащее голову, случилось со мной. Клещи упали на пол, а я крепко прижал Жеку к себе, инстинктивно склонившись к её лицу. Она тоже вдруг изменилась. Закрыв глаза, она прильнула ко мне животом, и треугольник чёрных волос впервые в жизни прикоснулся к моему члену. Губы наши впились друг в друга, и поцелуй показался мне бесконечно глубоким — как в опьяняющую глубину, но на мгновение, в которое перестало биться сердце. Жека вырвалась, задыхаясь, запахнула халатик и долго смотрела пристально и, как мне показалось, с укором. Потом, вдруг не стесняясь наготы, обняла меня за шею, шепнула:
— Я думала, ты мальчик, ребёнок, а ты, оказывается, уже мужчина! — поцеловала рывком и оттолкнула — иди, иди...
Мне почему-то стало очень стыдно слова «мужчина», я и до сих пор не люблю слов, оканчивающихся на «-щина», может быть, из-за грубости звучания. А тогда это «мужчина» очень резануло меня, и я как свалился с небес на землю, и ушёл в свою комнату, где улёгся в постель, долго стараясь сдержать колотившееся сердце и нервное напряжение. Может быть, я бессознательно ожидал, что Жека, приняв ванну, вдруг войдёт ко мне, и тогда произойдёт нечто совсем невероятное и неиспытанное.