Судьба не принесла мне этого дара, а заставила, как всё в моей жизни, взять его. Давно утихла возня Жеки в ванной, она ушла к себе, летняя ночь была тиха в пустой квартире...
Внезапно я перестал колебаться. Я решил сам пойти к Жеке. Однако, по тем моим летам, мне казалось ужасным позором, если я приду, а дверь будет заперта и меня, мальчишку, вовсе никто и не ждёт, а только чтобы посмеяться над незрелым щенком был этот многозначительный взгляд и жаркое объятие. Я подумал, что, подойдя к её двери, я только попробую ручку.
В тогдашних петроградских квартирах везде были медные ручки с защёлками, и, чтобы открыть незапертую дверь, надо было нажать на ручку вниз. Неслышно я покрался к двери Жеки, послушал — ни звука. Медленно, медленно я нажал на ручку, и дверь бесшумно раскрылась. В неполной летней темноте я разглядел Жеку, лежавшую на кровати под лёгким одеялом. Затаив дыхание, но с бешено бьющимся сердцем я сделал два шага вперёд. Жека приподняла чёрную голову и прошептала, как бы опасаясь разбудить кого-нибудь:
— Запри дверь.
Всё дальнейшее произошло как в тумане. Я запер дверь на ключ и едва подошёл к кровати, как Жека отбросила одеяло. Я на секунду замер при виде её наготы, но она приподнялась, притянула к себе за руку, и я оказался с ней рядом, крепко обвитый душистыми руками. Трудно, а вернее, и невозможно вспомнить последовательность происшедшего. Впервые я почувствовал под собой женское тело одновременно с кружившими голову поцелуями. Почувствовал, как лёгкими изгибистыми движениями оно как бы вливается в моё, становясь всё ближе, всё прекраснее и всё желаннее. Я не запомнил даже, какое впечатление было у меня от форм тела, разве что груди, неописуемо нежные, упругие, но и не очень твёрдые, волшебной формы, с маленькими сосками, которые Жека заставила меня поцеловать по очереди. В целом же всё было как сияние волшебного ощущения какого-то единения со всем миром, чувство многогранной и всесторонней теплоты, нежности и счастья, какого я никогда в жизни не испытывал, в особенности в моей не очень лёгкой и не очень-то нежной юности. Мне показалось на миг, что, может быть, так умирают, и вовсе не страшно, пусть больше ничего не будет, этого достаточно на всю жизнь.
Пожалуй, я не воспринял даже тело Жеки, как-то особенное и странное, каким я запомнил хорошо, навсегда, во всех подробностях тело моей юной гувернантки в Бердянске в 1916 году, которая приходила ко мне ночью нагая, чтобы я целовал её груди, плечи, живот и бёдра. Я не помню её имени и даже лица, кроме того, что она была очень юной и свежей, но прекрасное её тело — она была великолепного, крепкого сложения — с гладкой бархатистой кожей в 18 лет (ей столько и было!) осталось накрепко врезанным в мою память и впоследствии очень помогло в правильном восприятии женской красоты.
А Жека мне показалась скорее сотканной из чего-то неземного, пламенного, удивительно нежного... пока, пока, крепко обвитый её ногами, я не почувствовал, что вхожу в неё, в горячую и влажную глубину её женского существа, и это — предельно напряжённо, привлекательно и чудесно... всего несколько мгновений показалось мне так, а затем естественный конец, под громкий вздох Жеки, сбросил меня с неба на землю.
Почему-то сразу стало очень стыдно. Всё кончилось как-то чудовищно не так, как нужно, и я, как в чём-то испачканный, отпрянул от Жеки. Угасло очарование, исчезло волшебство, осталась горечь стыда, что я нарушил нечто очень запретное, совершил постыдное дело и теперь навсегда утратил то, что притягивало меня в девушках, в красоте женщин. На счастье, Жека оказалась умной и чуткой. Понимая моё состояние, она отвернулась к стене и тихо сказала — иди теперь. Но приходи завтра сразу, не заставляй ждать долго.
Я прижал трусы к животу, ещё влажному от нас обоих, и поспешил в свою комнату, решив про себя, что я никогда больше не то что приду к Жеке, но и не посмотрю на неё от стыда. Завтра утром мне нельзя будет показаться людям — все увидят, какой я падший.
Уснул я, однако, мгновенно, но проснулся с тем же гнетущим чувством стыда и преступления против какого-то неизвестного божества, может быть, самой Красоты. Действительно, сначала мне казалось, что все поглядывают знающе и осуждают, будто на лбу у меня написано моё падение. А потом я как-то забыл об этом, однако, вернувшись домой, старался не встретиться с Жекой в квартире. Она не зашла ко мне, и так наступил вечер. Я слышал стук её каблучков по пути на кухню, затем всё стихло. Я улёгся в постель, почему-то чутко прислушиваясь, и вдруг снова начала дрожать внутри могучая тяга к Жеке, опять переливчатой сетью ощущения необычайного и радостного стало стягиваться сознание. Мои терзания и стыд показались мелкими, смешными перед тайной женщины, перед невероятно сильными ощущениями, проникавшими в самую глубину моего существа от одного лишь прикосновения, поцелуя, изгиба гладкого и нежного тела.