Но муж её отчаянно запротестовал. Он вообще перетрусил, когда узнал, что сестра его жены осуждена (боясь «запачкать личное дело»), а то, что её дочь осталась жить у них, переполнило чашу, и он очень скоро ушёл и даже уехал в другой город, кажется, Киев. Его старые друзья (и её), через которых Ирина и познакомилась с будущим мужем, Ш-вы, вначале якобы приняли участие в ней.
Спустя некоторое время выяснилось, что Ш-ва — активная лесбиянка с мужскими задатками, которую неотразимо влекла могучая женственность Ирины. Она влюбилась в Ирину и, будучи естественно отвергнутой, пустилась на жестокое средство. Она пригрозила донести, что Ирина укрывает дочь врага народа и через неё связана с другими преступниками. Ни секунды не сомневалась Ирина, что эта жестокая и эгоистическая женщина сделает всё, чтобы исполнить свою угрозу. Она долго колебалась, взвешивая все возможности, хотела уехать, но 1948 год оказался ещё страшнее, её сестре прибавили наказание и перевели в более строгий лагерь. Ирина сдалась, не для себя, а для сестриного ребёнка, страшно боясь, что её отнимут.
— И... и это оказалось не так... не так...
Ирина не подыскала слов, опуская голову от стыда.
Я обнял её за плечи (мы сидели рядом, совсем близко) и крепко прижал к своему боку. Это братское объятие подбодрило Ирину, к тому же я сам закончил:
— Не так отвратительно.
— Да, да, стыдно сказать, но да! — зашептала молодая женщина.
— Я понимаю, — вдруг сообразил я, — это оказалось не очень трудно, потому что вы продолжали в этом быть женщиной, то есть отдаваться.
— Вот, вот, и я даже привыкла к тому, что принадлежу не мужчине, а женщине, у которой мужские руки и... язык, — еле выговорила Ирина.
— Так тогда какая же вы лесбиянка? Нормальная женщина, которую только судьба заставила.
— О нет, всё, всё было хуже.
Ирина продолжала рассказ о том, как болела её приёмная дочь и врачи постановили ей ехать на юг, а её зарплаты (забыл — она работала не то библиотекарем, не то лаборантом в каком-то плохо оплачиваемом музее, чуть ли не в Этнографическом — не Академии, а Русского музея) никак не хватало на всё, и продавать после реэвакуации было нечего. Ш-ва, её лесбийский «муж», предложила одолжить денег, убеждая взять. Она в конце концов решилась и взяла деньги, и буквально через неделю Ш-ва устроила так, что Ирина стала ещё любовницей собственного мужа Ш-вой, давно уже не удовлетворённого своей лесбиянкой, всячески уклонявшейся от своих женских «обязанностей». Это было ещё хуже, и Ирине пришлось отдаваться и мужу, и жене, каждому на свой лад. Она только мечтала о близком отъезде с девочкой, когда выяснилось, что Ш-ва сняла дом в Коктебеле и едет с ней. Так она прожила своё первое лето в Коктебеле (1949 год), куда приезжал и муж Ш-вой.
Странные отношения не укрылись от глаз маленького тогда коктебельского общества, слухи о поведении Ирины распространились тем более охотно, что мужчины были не прочь приударить за ней, а женщины — ну что женщины, если появляется среди них такая, какая привлекает мужчин.
— И всё это продолжается до сих пор, вы понимаете? — закончила Ирина. — Вот вам ваша «богиня»!
Я молчал, задумавшись. Ирина, отстранилась от меня и старалась разглядеть выражение моих глаз. Несколькими вопросами я выяснил, что надеяться на какой-нибудь «откуп» или апелляцию к добропорядочности, жалости и вообще хорошим чувствам было бесполезно, главное — абсолютно ненадёжно. Так с ядовитыми людьми надо обязательно найти противоядие или противопоставить их яду другой. Видимо, иного выхода нет.
— Слушайте, Ирина, внимательно и постарайтесь как можно хладнокровнее, отбросив и жгучую обиду, и меня, и поруганную женскую гордость. Ведь вы уже два или три года знаетесь с этой парой Ш-вых. Неужели вы никогда не слышали в разговорах между ними, что она чего-то опасается, что-то совершила такое, что карается. Ведь такие люди не могут прожить без каких-либо преступлений, ибо разве не преступление тот шантаж, которому она подвергла вас — из-за ребёнка? Значит, у них нет ничего святого, и тогда...
Ирина перебрала два-три разговора, которые я забраковал, не видя зацепок, но ещё один случай заставил меня привскочить на месте. Ирина вспомнила, что Ш-вы несколько раз возвращались к разговору о работе Ш-ва на опийной станции в Алма-Ата в тридцатые годы. Она вспоминала о какой-то угрозе, и сама судьба (уверен, не случайно) заставила меня быть на этой станции в 1929 году, когда я слыхал о крупных злоупотреблениях с утечкой опия (неправильной оценкой горных маковых плантаций), вскрывшихся за год до этого. А мой друг контрабандист Джурум Ниязов говорил...