— Как хорошо, вы, наверное, не можете себе представить, вы, грозный человек, как кричали мне про вас Ш-вы!
— Я вовсе не грозный, а самый мирный, только до смерти ненавижу негодяев, пользующихся теперешним положением с доносами и арестами. Правда, вот я тоже воспользовался!
— Ничего нет, что бы я не сделала для вас, — пылко сказала Ирина, стискивая, по своему обычаю, мою руку.
— Если так, то сделайте, — сказал я.
Вдруг мне пришло в голову измерить её пропорции, но я тогда ещё плохо знал, как это делается и с чего начинать.
— Что, говорите!
— Возьмите сантиметр и измерьте себя, без одежды, конечно, поточнее, — рост, обхват груди по соскам, обхват талии и бёдер в самом широком месте, диаметр одной груди и обхват шеи.
Ирина выпрямилась, снова сжала мою руку и вдруг спросила:
— Нет, уж я не буду, мерьте сами, как хотите и что хотите!
— Но как же... — замялся я.
— А вот так — купаться со мной можно, любоваться мною на берегу — можно, целовать меня голую можно... -тише добавила она, опуская голову, но продолжая держать меня за руку.
— И сейчас можно? — спросил я, наклоняясь к ней.
— Мне бы так хотелось, чтобы вы не шутили этим... Я ведь... — прерывающимся голосом ответила она, и я почувствовал себя виноватым.
— Я не буду больше, я ведь не зло, вы знаете, что мне нравитесь, и очень даже, — шепнул я.
В ответ она крепко обняла меня, и мы поцеловались ещё дольше и горячее, чем прежде. Я почувствовал, как желание овладевает мною, куда более сильное, чем то, какое приходило на берегу, когда я впервые разглядел её как следует. Я привлёк её к себе и целовал до тех пор, пока она не вырвалась, задыхающаяся и горячая.
— Надо идти в дом, может, Маринка проснулась, — сказала Ирина, — так завтра? Я приду к вам днём, можно? Утром я не буду на пляже, поеду на базар в Феодосию, а днём, когда Маринка будет до обеда играть у подружки, я свободна, и мерьте, как вам надо.
— Дело в том, — начал я.
— В чём же? — последовал немедленный вопрос.
— В том, что я сам не знаю, как надо. Я не художник и вообще никогда измерениями не занимался, только увидев вас, я подумал, что пора внести некое понимание в своё чувство красоты и древние каноны телосложения.
— Боже, как это хорошо! — воскликнула Ирина, сама целуя меня и откровенно прижимаясь всем телом, и я так и не понял, хорошо ли мерить каноны или то, что я их не мерил.
Я под конец пребывания занял единственную комнату в верхнем этаже серого дома, обращённую к деревне и снабжённую временной деревянной лестницей. Вся остальная часть ещё не закончилась ремонтом, и вообще здесь я оставался совсем один. Я укрылся после завтрака в своей комнате, опасаясь неожиданного отвлечения кем-нибудь из обитателей писательского дома, сделав вид, что меня нет, и около 11-ти часов услышал осторожные шаги по лестнице, узнал Ирину и взволновался. Осторожный стук — и в комнату вошла, слегка задыхаясь, Ирина, осторожно закрыв за собой дверь. Я поцеловал её руку, запер дверь на замок и прикрыл занавеску — меня нет дома.
Предложив Ирине сесть и несколько церемонно обмениваясь незначащими словами, я совершил ошибку. Воцарилась какая-то натянутость, ни я, ни она не решались сказать нужные слова, напряжение и смущение росло, пока наконец я не воскликнул:
— А к чорту все эти церемонии, ведь мы оба гораздо ближе, чем вдруг на нас нашло. Это потому, что не у моря, так я буду морем, — с этими словами я привлёк к себе Ирину, крепко обнял и, скрыв лицо в её пахнущих морем волосах, Держал у своей груди, чувствуя, как бьётся её сердце.
Прошло несколько минут, она запрокинула голову назад, подставив мне губы. И очень скоро смущенье обоих прошло — мы снова были не связанными условностями детьми моря и солнца.
Ирина высвободилась наконец, растрёпанная, она совсем Распустила причёску и сказала:
— Отвернитесь, — совсем таким же спокойным тоном, как при наших купаниях на островке.
Через несколько секунд у притолоки двери, опираясь на неё спиной и затылком, выпрямилась гордо обнажённая Ирина, смело глядя на меня и (по своему обыкновению, когда возбуждена или напряжена) слегка раздувая ноздри.
Я замер в восхищении — здесь ничего не отвлекало меня от любования её эротически мощным телом.
— Что же вы, берите сантиметр, карандаш, бумагу.
Волнуясь, дрожа пальцами, я отметил её рост на планке двери и стал мерить.
Понадеявшись на память, я не записал ничего сразу, а потом после всего, что произошло, я перепутал некоторые цифры. Пришлось перемерять после с неточным результатом, и я понял, что пока (или вообще) не гожусь в художники, а только ещё в любовники, не созрев до подлинной учёности. Я так и не знаю, какие из цифр верны — второе измерение дал в скобках, — вероятно, что-то среднее, а может, и сама Ирина изменилась так от любви?