Я засмеялся тоже, но укорил её мысли о деньгах.
— А вы не корите меня, — сказала Ирина, — для тех, у кого нет денег и трудно их заработать, это не простой вопрос. А раз не просто, то тут отношение не столь лёгкое, как у вас, и на сцену является гордость.
— Понимаю, простите меня, — сказал я, нежно целуя ей руку, и она опять сжала мою своей выражением согласия и благодарности. — И всё же вы разрешите мне послать вам в Ленинград ещё столько же, чтобы вы смогли устроить Маринку в детскую группу и не отдавать последние деньги соседке, чтобы она смотрела за ребёнком, если вы на работе.
— Откуда вы знаете? — Ирина даже села.
— Ну, это так просто сейчас, и так у всех одиноких матерей, всё равно, приёмных или родных. Так условились? — и, не давая возможности сказать что-нибудь, я стал целовать Ирину и ласкать её груди, соски которых уже не были болезненно напряжены.
Целуя, я своим коленом поднял её правое бедро, и когда она положила его мне на бок, я откинулся назад и взял её сбоку в «малайской позиции».
— Ах! — тихо вскрикнула Ирина. — Разве так можно?
— Видишь, ещё как можно, — ответил я, вонзая член поглубже, и она зашептала:
— Можно, можно, да, да, милый!
Я больше не предлагал ей подушку или другие столь же сильные положения, а спокойно, почти лениво ласкал её в положении наперекрест (малайском), в котором она не была подо мной и не измучивалась так, как вначале. Вдруг она попросила меня едва слышным шёпотом:
— А если я буду сверху, это ничего?
— Конечно! — откликнулся, я и она как-то своеобразно отдалась мне.
В этом положении, лёжа на мне и вцепившись губами в моё плечо и верхнюю часть руки, она сдвигалась назад, насаживаясь на член. Она так ловко действовала своей йони, оказавшейся подвижной, что могла принять член во всю его длину и плавно двигаться на нём, вертясь и покачивая бёдрами, в то время как я обеими руками прижимал и поддерживал её очень круглый крепкий зад, казавшийся могучим крупом кобылицы, и это очень привлекало и увлекало меня. Позднее я сообразил, что, вероятно, её неожиданное искусство в этом положении явилось в результате какой-то лесбиянской позиции, кажется, при которой активная лесбиянка лежит под той, которая является женской половиной позы и её язык и губы находятся примерно в положении моего члена. Точно так же её странная раскинутая поза в момент нашего первого объятия тоже обязана была лесбийской тренировке, удивительно быстро стёршейся нацело в огне подлинного мужеско-женского Эроса.
Но, как бы то ни было, эта позиция принесла нам много наслаждения. И опять на этот раз мне пришлось прижимать рубашку Ирины к её лицу, когда мы достигли ярого накала. Я понял, что здесь не будет «полностью развёрнутых парусов» страсти, по Овидию, и мы решили не встречаться больше здесь, а днём у меня, пока Марина будет уходить играть с другими ребятами.
На рассвете погода резко изменилась и заревел холодный норд-ост, взбаламутивший море, лишивший всех купания и ещё больше настроивший последних жителей дома на отъезд. Ветер перешёл в бурю с дождём и шумел неустанно, начав обрывать первые листья.
Я не купался из-за холода и просидел день у Марии Степановны в библиотеке Волошина, а затем мирно отправился к себе спать.
К моему удивлению, поздно вечером (может быть, и не так уж поздно, но из-за темноты осени и бури казалось, что глухая ночь) раздался тихий осторожный стук в моё окно, выходившее к импровизированной лестнице. Я вскочил с постели в одних трусах, открыл дверь, и в комнату вошла Ирина в намокшем пыльнике, взволнованная и запыхавшаяся от быстрого бега.
— Что-нибудь случилось? — воскликнул я.
— Ничего, или ты не рад меня видеть?
— Конечно, рад, не кокетничайте, — я снял с неё мокрый плащик, — но каким образом?
— Через беду к радости, — и Ирина рассказала, что у неё протекла вся крыша, и она устроила Маринку ночевать у соседей, а сама сказала, что идёт поговорить к Марии Степановне.
— Приютили?
— Разумеется. Это хорошо, потому что крышу, сорванную ветром, будут чинить ещё завтра и послезавтра.
— Вот это повезло, — радостно вскричал я, — но вы продрогли. У меня есть остаток вина из Судака, мадеры, хотите?
— Хочу, но я не хочу, чтобы вы тоже продрогли.
С этими словами Ирина сбросила с себя всё до последней одёжки и, не стесняясь наготы (хотя электричество ещё горело), попросила у меня полотенце и какую-нибудь тряпку для ног.
Пока она обтирала волосы и ноги, я налил нам по стакану мадеры. Пристально смотря мне в глаза, Ирина чокнулась со мной, залпом выпила свой стакан, слегка задохнулась, зажмурилась и нырнула в постель, с удовольствием вытянувшись под одеялом.