Под грохот моря и шум ветра, подчиняясь ритму бушующей стихии, мы как-то сразу взяли столь же бурный темп, распустив все сдерживающие «препятствия». Ирина уже не боялась моего члена, который озадачил её сначала, и отвечала мне с такой же стремительностью, с какой я часто-часто двигался в ней. Её стоны сделались протяжными и прерывались лишь вскриками в моменты совпадения её стремления ко мне и моего в самую глубь. Она не опасалась, что кто-нибудь нас услышит в эту глухую бурную ночь, и вертелась и извивалась изо всех сил, а я снова испытал на себе магнетизирующее очарованье плена её очень широких бёдер, погружавших меня в некий транс, благодаря которому, несмотря на весь бешеный темп, я всё же не мог быстро кончить.
Экстаз и «разрядка» наступили у Ирины столь же буйно, как и в прежние разы. Так же закрывала она лицо, пылающее от страсти и стыда за своё «неприличное» поведение. А сегодня, вернее, сегоночно, после особенно бурного экстаза Ирина даже совсем отвернулась от меня и, перевернувшись на живот, уткнулась лицом в подушку, прижав ладони к вискам и ушам, не слушая ласковых слов, какие я говорил ей, уверяя, что ничего постыдного в её горячем Эросе нет. И для неё тоже хорошо — вот я уже могу целовать и сдавливать пальцами её соски, не причиняя боли, — значит, отходит какое-то внутреннее сексуальное напряжение.
— Я только боюсь одного, — добавил я.
— Нет, нет, ничего не надо, хочу только так, без удержу и до конца, или никак, если придётся расплатиться «операцией», пусть, ни о чём не беспокойся, не смей думать.
Я не мог не думать, заботясь об этом прекрасном теле, если уж сама Ирина не допускала меня в свои душевные дела, но, конечно, в моменты нашего «распускания парусов» забывал обо всём другом.
И сейчас я шутливо утешал её, целуя в шею и спину, лаская крутую выпуклость зада, пока она пряталась от меня и своих переживаний в подушку.
Желание нарастало во мне, и Ирина тоже стала вздрагивать и медленно «переступать» бёдрами под моей рукой. Я выхватил подушку из-под её лица, но она отчаянно запротестовала:
— Нет, нет, подушку, ни в коем случае!
— Милая, будет совсем по-другому, — сказал я, с силой приподнимая её под живот и подкладывая подушку под низ живота.
Недоумевающая Ирина оглянулась на меня, а я, улыбнувшись ей, — было видно в комнате от далёкого фонаря, стоявшего на углу участка против серого дома, — коленом заставил разжать бёдра и почти приподнял её, вонзив член сзади и вверх.
— Ох! Разве так можно! — опять воскликнула Ирина.
Оказалось — можно, и через минуту она уже выгибалась дугой, приподнимая голову и груди с постели, чтобы я мог покрепче обнять их обеими руками. Я словно поплыл в живой лодке, упираясь животом в широкий зад и положив ладони на грудь скульптуры на носу «лодки».
Как ни отвечала мне Ирина, я вошёл в раж, и мне всего казалось мало.
Всё же ближе всего я видел, чувствовал, воспринимал Ирину лежащей в нормальной или древней позиции на спине подо мной.
Поэтому, распалившись, я вдруг яростно перевернул Ирину, слегка ошеломлённую тем, что я вдруг отстранился от неё в разгар объятий, и с не меньшей яростью быстро и глубоко вонзил член, не дав ей оглядеться. Ирина очутилась на пугавшей её подушке в самый разгар соединения и, продолжая его в том же накале, дошла до исступления. Описывать его словами не нужно, так как многое здесь нельзя выразить, многое, переданное словами, показалось бы неприятным или нелепым, чего совершенно не может быть в большом взлёте Эроса.
Под конец Ирина, замерев на полувскрике и словно лишившись дыхания, внезапно разразилась рыданиями, ещё более сильными, чем те, какие удивили меня в наше первое сближение.
Несколько встревоженный, я стал утешать её и, когда она утихла на моём плече, спросил, что случилось.
— О, ничего, мне только стало жаль, что я не умерла в эти минуты.
— Какая чепуха! — запротестовал я, — сколько ещё их, таких минут, может быть в вашей жизни.
— Не знаю, не знаю, — прошептала Ирина, вздрогнув от особенно сильного порыва шторма, когда от закачавшегося вдали фонаря по комнате пробежали скользящие тени.
Я прикрыл её одеялом, прижав к себе, и она долго лежала неподвижно и молча, пока я не услышал ровное дыхание спящей. Я сам некоторое время лежал на спине, следя за бегающими бликами фонаря и думая о странной неудовлетворённости, которую я испытывал после неистовства с Ириной. Вернее, не неистовства, так как не всегда это было неистовым, а сильнейшего ощущения женской силы, красоты и глубины Эроса, которое вдруг оканчивалось, словно обрывало что-то.