Убегало неуловимое, вся древняя прелесть женского тела, именно такого, как у Ирины, по всему облику соответствовавшего самым эротическим идеям индийских апсар, азиатских (древних) Великих Матерей, критских средне-минойских статуэток. Я чувствовал его, оно влекло меня неудержимо, пока я смотрел на неё, наполняясь желанием, или ощущал, сжимая в объятиях, войдя в самую глубину её естества. Но едва это отходило, как исчезало, обрывалось, будто наваждение, всё кипение желаний, и обрывалась в пустоту чувства, растворялась только что осуществившаяся мечта.
Я догадывался, в чём причина — я подчинился зову желания, настолько переплетённого с моим чувством женской красоты, что это могучее очарование я принял за вспыхнувшую впервые после многих лет спячки настоящую любовь. Но догадка мелькала и уходила снова при взгляде на нагую древнюю богиню тут, со мной, зовущую, покорную, отдающуюся самозабвенно.
И я осторожно открыл одеяло. Ирина пошевельнулась, но не проснулась. Откинув руку, другую положив под голову и согнув одно колено, с крепко сжатыми бёдрами, она была олицетворением чистоты и покоя. Какое-то странное возмущение поднялось во мне, досада не то на себя, не то на Ирину. Я стал целовать её, сначала осторожно, потом всё крепче — лицо, плечи, груди, живот, ноги. Проснувшаяся Ирина лежала неподвижно и молча, только по биению сердца и участившемуся дыханию я чувствовал её ощущения. Но она не обняла меня и не раскрылась, а только ласково скользила рукой по волосам, шее и плечам, как бы благодаря за поцелуи.
В эту ночь она больше не отдавалась мне, а рано утром исчезла и появилась только поздно вечером.
Так прошли ещё две бурные и дождливые ночи, а затем сразу засияло солнце, высохли грязные ручьи и скользкие тропинки, наступило почти летнее тепло.
Ирина уезжала на днях, как выяснилось позже, ей взяли билеты даже раньше, чем я рассчитывал, но я знал, что она и так задержалась черезчур долго с риском потерять место, и, конечно, не считал себя вправе её задерживать. Впрочем, может быть, будь я другим, я велел бы ей остаться и... но этой ясной уверенности как раз и не было во мне. Не было и смятения чувств, наоборот, странное равнодушие к будущему, такое же, как до встречи с Ириной, часто завладевало мной, и она это чувствовала.
Накануне отъезда мы пошли купаться к нашему островку. Шторм изрядно размёл здесь гальку, островок погрузился под воду и песок, и только длинная и узкая мель осталась целой. Но островок был теперь не нужен — ни одной живой души не было здесь, только пять-шесть маленьких фигурок едва виднелись вдали позади нас на пляже у дома Волошина. Поэтому мы спокойно оставили одежду на берегу и вошли в холодноватую, но вполне приемлемую для нас, закалённых постоянным купанием, воду. Теперь нагой была не только Ирина, но и я. Она со времени нашей близости просила меня быть с ней таким же, как она, и, купаясь без свидетелей, это тоже было возможно.
Ирина поплыла было в море, а я, немного поплавав, повернул к берегу и остался на подводном уступе песка по самые плечи в тихой прозрачной воде. Ирина вдруг вернулась и попыталась встать на дно рядом, но не смогла — ей было с головой. Я передвинулся на более мелкое место, и она, встав рядом, прижалась ко мне, влажная, прохладная, упругая, дьявольски соблазнительная, шепнула:
— Хочешь, я скажу тебе, — и почти беззвучно, заливаясь краской, сказала, — я хочу в море обнять тебя так, ногами.
Удивлённый, я невольно огляделся по сторонам — в пустоте неба и моря не виделось абсолютно никого, и в тот же миг почувствовал, как великолепные бёдра Ирины обхватывают меня, и дикое желание нарастает во мне от ощущения её йони и твёрдых сосков. Кажется, такого рода соединение запрещено даже индусами (я ведь только недавно прочёл «Камасутру» в волошинском кабинете), но Ирина, удерживаясь спиной и руками на воде, так широко раскрылась, что мой член как бы сам вошёл в неё, и она извивами тела приняла его ещё глубже, но стала погружаться в воду. Я подхватил её и поднял на себя, и так, крепко сжав меня ногами на талии и обняв за шею, Ирина отдалась мне этим диким способом — перед небом и морем, вернее, в самом море.
Смущённая, она вышла на берег и мгновенно оделась, я последовал за ней. Не знаю, насколько повредил Ирине этот странный, придуманный ею обряд, но в ту же ночь, последнюю, потому что утром Ирина уезжала почти со всеми ещё остававшимися в доме, Ирина отдавалась с прежней, если не большей, страстной самозабвенностью и даже сама попросила положить её на «страшную» подушку.