Два месяца промелькнули очень быстро, и, когда вернулись соседи по квартире, приехал и Жекин муж, наши встречи приняли редкий, но ещё более обострённый опасностью характер.
Жека достала где-то японский альбом с разными позами, но тут выяснилось, что она так же, как и я, многого не умеет. Например, ей очень хотелось отдаваться, сидя на мне верхом, но ничего не получалось, пока я не сообразил простую вещь — надо было начать с обычной позы, а потом перевернуться и продолжать в новой позиции. Это привело Жеку в восторг, и она принялась фантазировать на разные лады. То просила вначале мучить её, прикасаясь только кончиком линга к её ждущим и увлажнившимся «губам». То устраивала «поцелуйные ночи», когда запрещалось её брать до конца, а лишь мучить и мучиться самому в бешенстве обряда поцелуев от губ до ног и опять обратно, со спины и с живота.
Иногда ей приходила фантазия стать рабыней у старого паши. Это я исполнял, немилосердно мня её груди и бёдра, кусая губы и плечи, пока с криком «Больше не могу!» она не обвивала меня ногами, извиваясь со стонами так, что потом, стыдясь, отворачивалась от меня, говоря, что ей стыдно за своё поведение. Иногда вечер (вернее, ночь) «рабыни» заключалась в том, что я связывал ей руки полотенцем и клал задом на очень высокую подушку (или подушки) так, что голова её оказывалась далеко внизу, а я вонзал линга сверху, в самую её глубь, и потом она тоже стыдилась своих извиваний и криков. То она принимала меня в чулках, поясе, туфельках и кружевных панталончиках, которые я должен был бешено срывать.
Фантазия Жеки стала понемногу истощаться. Ещё прошли несколько ночей, в которых она завязывала себе глаза и просила быть с ней жестоким в страсти (это у меня не получалось) или упорно не позволяла целовать её, а только брать сзади — это она называла «ночами кобылицы».
Когда всё же сплетни стали распространяться про нас и женщины в квартире заняли открыто враждебную Жеке позицию, ей пришлось съехать с квартиры. Она устроилась в очень уютном доме на той же улице Рубинштейна (Троицкой), поближе к Невскому, с маленькими квартирами. Мы отпраздновали ночь на новом месте тем, что Жека танцевала нагой, в одних лодочках-туфельках, замысловатое танго под музыку ещё только что начавшего привозиться из заграницы портативного патефона «Виктролы».
А вскоре и я получил чудесную квартирку на Каменноостровском 71/73, на верхнем этаже, из двух маленьких комнат. Это был предел мечтания, и с моей точки зрения — совершенная заграница (по тогдашним кинофильмам). Но это я сильно забегаю вперед.
Осенью 1923 года я поехал в Вырицу, чтобы помочь отцу в уборке картофельного урожая и раскорчевать поле под капусту.
Зимой, оставаясь возлюбленным Жеки, я кончал школу и мореходные классы, а весной уехал надолго в плаванье во Владивосток. Вернувшись домой, я не застал там Жеки, и женщины квартиры со злорадством сообщили мне, что «Зоя Артемьевна изволила съехать после всего, что натворила... и как ей только муж прощает!».
От дальнейших вопросов я воздержался, а нашёл Жеку. Хотя я и тосковал по своей Кунико, всё же не настолько сильно, чтобы отказаться от всегда готовой Жеки. Я привёз из плавания, как и все матросы нашего корабля, японское железное кольцо (по размеру своего линга) с закругленными выступами. Первая же проба оказала на Жеку сильное действие, настолько сильное, что она потом стеснялась поднять на меня глаза и вспыхивала при одном воспоминании, что она, замужняя женщина, могла впасть в такой экстаз, как девчонка, вьющаяся под искусным любовником без отдыха в порывах и стонах.
Но встречи, естественно, стали реже — я был уже взрослее и занятее, кроме того, мне всё больше хотелось пойти на прогулку, в театр, кино, музей с интересной и милой сердцу спутницей. Нарастало сожаление и нечто вроде обиды, что меня стыдятся, что ли, что я приемлем только ночью — в этом Жека была непреклонна и ни разу не пошла на улицу со мною.
У меня стали появляться другие девушки, может, и не обязательно любовницы, но альянс с Жекой, всё прощавшей, со всем соглашавшейся и всегда готовой возобновить отношения без всяких упрёков и напоминаний, был для меня очень удобен и спокоен. Вот почему я неизменно возвращался к ней на протяжении почти четырёх лет — до 1927 года, появления Люды и первой настоящей любовной катастрофы.