Обескураженный слишком сильно для того, чтобы рассердиться, я только что начал сознавать всю величину утраты, как девушка явилась снова. Она приложила палец к губам на мой вопрос, отошла к восточной стороне комнаты, где сквозь бумажную стенку пробивался лунный свет, поставила какую-то чашку, укрепила перед ней наперекрёст две маленькие курительные палочки и подожгла их. Затем, сбросив кимоно, сложив ладони и опустив голову с растрепавшимися густыми чёрными волосами, девушка опустилась на колени перед чашкой. Она оставалась так несколько минут, шепча едва слышно какие-то слова, и я, всё ещё лёжа на полу, следил за её молитвой — это явно была молитва или, быть может, клятва — с удивлением и восхищением.
Вдруг девушка выпрямилась, встала и пошла ко мне, закинув назад голову и облизывая пересохшие губы. Узкие и ещё полуприкрытые глаза не отрываясь смотрели на меня с диковатым фанатическим выражением. Она бросилась на постель, крепко обвила руками мою шею, и всё её тело, такое горячее, что я подумал на миг — не больна ли она, накрепко прильнуло ко мне. Она отдалась мне с такой до конца открытостью и таким самозабвением, что и я забыл обо всём.
В прежние годы я отличался силой во всех отношениях, а девушка обладала очаровательным женским достоинством, вернее, двумя, делающими страсть для мужчины ещё желаннее и сильнее, и она нарушила правила японского приличия, как в том мне смущённо призналась наутро, — не смогла удержаться от нежных стонов и тихих вскриков.
Пасмурное холодное утро остановило всенощное безумство. Сильный ветер, такой обычный для Японии, крепчал, глухо шумел вдали, и домики отзывались ему характерным шелестящим звуком вибрирующих рам и твёрдой, как пергамент, бумаги. Кунно-сан или Кённо, Кунико (приблизительно так звали её — очень трудно передать произношение, тем более непривычному уху) осторожно высвободилась, когда я снова заснул, и выскользнула из-под одеяла, но я успел охватить её под колени и притянул назад. Мы стали шутливо бороться, потом она сделалась очень серьёзной и на все мои попытки задержать её только качала головой. Я уступил, и девушка убежала быстро и бесшумно. Я встал, хлопнул в ладоши, появилась вчерашняя «аристократическая» девушка. Умылся горячей водой, съел невероятно скудный завтрак и отправился к хозяйке. Последовал примерно такой разговор:
— Я — Кунно-сан — три дня ещё (это на пальцах) — сколько?
Отдав любезно кланяющейся старой японке тридцать иен и обеспечив тем себе гостиницу и еду тоже, я подсчитал оставшиеся капиталы. Их было всего несколько иен, но древний инстинкт повелел купить подарок возлюбленной, хотя бы оставшись без одной иены. Я дошёл до большой дороги, сел в разваливающийся автобус к великому удивлению сельских жителей, ехавших на базар (представьте себе — такая долговязая фигура втиснулась среди этого небольшого по росту населения). Побродив по лавкам, я в конце концов нашёл приемлемые по цене чудесные голубые бусы, которые должны были очень пойти к смуглому телу и чернющим волосам Кунно-сан.
Я не знал, носят ли бусы японки, но всё же это был красивый дар памяти. Вернувшись в своё селение — оказывается, оно было неподалёку от курортного местечка, выходящего на берег моря (конечно, я предварительно ещё плотно поел в портовой харчевне с европейской едой), я пошёл в свою комнату и хлопнул в ладоши. Меня это забавляло и казалось чем-то похожим на детскую сказку: хлоп — и появилась служанка. Появилась «аристократка», и я попросил её позвать Кунно-сан.
Та прибежала, запыхавшись, и, глядя на неё, я понял, что хвалёная непроницаемость и загадочность азиатских лиц — это чепуха. Просто очень хорошее воспитание заставляет японцев скрывать свои чувства и прежде всего сдерживать мимику (к чему мы, кстати, совершенно не приучены). Очертания вообще всякого монгольского лица делают его менее подвижным, живым, чем европейское (тоже не всякое, есть такие каменные морды, что хуже любого самого тупого монгольского). Японское лицо более скульптурно, если оно красиво — то оно кажется точёным по каким-то строжайшим законам — разрез глаз делается круче, скулы — выше, уши — тоже выше, а брови ниже к переносице. Всё это твёрдое и неподвижное, но за этой основной формой лица горят, играют и светятся тонкие, яркие и быстро сменяющиеся оттенки переживаний, выраженные глазами, взмахами ресниц, едва заметными движениями точно очерченных полноватых и тёмных губ.
Может быть, я говорю как-то расплывчато, но это трудно описать.