Поезда тогда ходили медленно, до Ленинграда от Ростова — не помню точно, не то четверо, не то пять суток, времени было сколько угодно, и мы подружились. Помню, я лежал на боку, лицом к Е.П.М., и рассказывал о своих приключениях, которых хватило бы на иного пожилого человека, начиная с автороты в Гражданскую войну, дальневосточного плавания и самых последних — работы на тракторе в станице Милютинской и неудачной постройки «пролетарского самохода» — сухопутной дрезины, которую мы с местным кузнецом собирали из груды старых сельскохозяйственных машин бывшей царской экономии, в которой помещалась «Звезда Красноармейца».
Девушка мне нравилась, и я, видимо, рассказывал хорошо, потому что слушала она с редким вниманием. Позднее я узнал, что для неё, родившейся и выросшей в Никольске — крошечном северном городке, где люди вырастали и умирали, не увидев железной дороги (я потом встречал таких даже учителей в Никольске, Устюге, Кичменгском городке год и два спустя), такой путешествующий мальчишка должен был показаться невесть каким героем, чуть ли не странствующим рыцарем. Тем более что я мог с чистой совестью записать себе «рыцарский» поступок с Зиной. По ещё одолевавшей меня мальчишеской застенчивости, я не сразу рассказал об этой совсем недавней, всего двухмесячной давности истории.
Поезд приближался уже к Москве, все спали, в окно едва пробивался бледный лунный свет, и мерцал огарок толстой свечи в проходе над соседним отделением. Е.П.М. лежала с открытыми глазами, заметила, что я не сплю (мы, как и все в таком вагончике, спали, конечно, не раздеваясь), потянулась и попросила ещё что-нибудь рассказать. Шёпотом, чтобы не разбудить спавших, тесно прижавшись друг к другу, Тихона и Машу, я спросил — о чём.
— Что-нибудь о девушках, которых ты любил, — сказала Е.П.М.
— Как любил? Моя первая любовь Н.Н.М. (опять М — подумал вдруг я), — моя одноклассница, синеглазая маленькая брюнетка. Ужасно был «втрескавшись», как говорили у нас в школе.
— А потом, что с ней?
— Не знаю, — пожал плечами я.
— Так ведь это совсем недавно было, два года назад?
— Так ведь сколько с тех пор я путешествовал, и вообще.
— А всё-таки что у тебя с ней было?
Я рассмеялся, и девушка зажала мне рот маленькой рукой.
— Только и посмел поцеловаться несколько раз на вечеринках и выпускном бале.
— И всё? — разочарованно протянула Е.П.М.
— И всё.
— Так я не это имею в виду, а настоящее — до конца. Или таких не было?
— Было, — ответил я, мысленно подсчитывая: «Царица Ночи», Кунико, Лиза... Зейнаб, и улыбнулся про себя — выходит по одной любви на год.
— Четыре было таких, — немного смутившись, но подбодрённый теплотой, наконец ответил я, и девушка охнула.
— Зачем врёшь, хвастаешься!
— Зачем? — спросил я грустно и искренне, и Е.П.М. поняла, что я говорю правду.
— Так расскажи про самую... последнюю. Когда это было?
— Два месяца назад, в Тургайских степях, — ответил я и принялся рассказывать, как я лишился любимого ружья, «приобрёл» Зину-Зейнаб и расстался с нею.
Е.П.М. слушала, затаив дыхание, и, чтобы яснее различать шёпот, придвинулась ко мне совсем близко, так что я чувствовал тепло её тела, не прикасавшегося ко мне. Дыхание её участилось, когда я рассказал, как пришла ко мне ночью Зейнаб, присланная для «угощения» гостя, и едва сдерживала восклицания возмущения, когда я рассказывал о дальнейших злоключениях несчастной пленницы. Когда я говорил о ночном плавании, чтобы избежать засады, о купаньи Зейнаб, Е.П.М. протянула руку и нервно сжала мою, а когда я кончил повествование, она порывисто поцеловала меня. Я обнял её за плечи и, прижав к себе, ответил долгим поцелуем в губы. Девушка рванулась из всех сил и, задыхаясь, шепнула:
— Не смей, я поблагодарила тебя за Зину, а ты...
— А я поблагодарил тебя за тебя, — ответил я, снова с железной силой притянул к себе Е.П.М.
После короткого сопротивления она сдалась, и её губы ответили мне сначала слабо, а потом сильно, как губы молодой женщины. Мы целовались долго и голодно, как встретившиеся после долгой разлуки, шептались и наконец уснули, во сне приткнувшись друг к другу.
Утром Маша и Тихон поздравили нас шутя с «законным браком», и Е.П.М. краснела, отворачивалась, фыркала, отбиваясь шлепками. Однако я увидел, что её немного резануло замечание Маши: «Молодоват суженый-то!» — даже в форме шутки.
С этой ночи наше знакомство перешло во влюблённость, и мы сблизились, насколько позволяло бытие на вагонной полке, среди товарищей и весёлой студенческой компании, много рассказывали друг другу о себе и целовались по ночам, и Е.П.М. всё теснее прижималась ко мне, обнимая меня за шею, и я чувствовал её всю под тонким платьем — она не носила лифчика и не нуждалась в нём, под платье надевала только (как я узнал потом) короткие штанишки.