— И кто же больше похож на меня, вернее, я на кого похожа?
— Пожалуй, на вакханку Гёте, но не совсем, зато я знаю одну статую, совсем похожую на тебя.
Я имел в виду одну прекрасную статую обнажённой женщины, стоявшей заложив руку на затылок и смотрящей вполоборота на два соседних пустых пьедестала в заброшенном саду чьего-то пустого дома на Каменном острове. Я открыл её, увидев через провал в заборе, и изредка навещал. Тогда не существовало ещё мерзкого хамья, разбивавшего и поганившего статуи, и статуя стояла несколько лет, а затем внезапно исчезла — её куда-то увезли примерно в 1928 году. Я так и не знаю, чья это статуя и чья дача.
Е.П.М. потребовала, чтобы я её отвёл туда сегодня же. Я, распалившись, хотел целовать её снова, но она тихо, скорее, печально напомнила мне об уговоре.
— Так у нас с тобой быстро дойдёт до конца, а ты знаешь — я не могу.
Её тихая печаль подействовала на меня сильнее всего, и я больше не трогал её в эту ночь.
Вечером следующего дня, едва я вернулся из Академии и мы пообедали в столовой Университета, мы пошли на Каменный остров, путаясь в лабиринте жилых и нежилых построек, пока не нашли отверстие в заборе. Уже вечерело, и я торопился, чтобы Е.П.М. увидела статую при хорошем свете.
Полная тишина стояла в заброшенном саду.
Мрамор статуи посерел и покрылся пятнами лишайников, а постамент — свежим жёлтым мхом. Она стояла у берёзы, между большими кустами запущенной, выродившейся сирени. Великолепная нимфа выпрямилась как перед прыжком, одну руку подняв к волосам, а другую опустив вниз, делая лукавый и отстраняющий жест. В самом деле, она очень походила на Е.П.М. и пышной высокой грудью, с дерзко поднятыми сосками, и резким перехватом узенькой талии, и крутыми дугами бёдер, и силой стройных ног. Я с всегдашним восхищением подвёл подругу к моей давней «приятельнице»:
— Смотри, разве это не ты? А знаком я с ней с 1922 года.
Е.П.М. замерла, входя в свою сосредоточенную неподвижность, и смотрела на статую так долго, что стало смеркаться. Тогда она обошла её со стороны кустов и вдруг сказала мне, чтобы я посмотрел, нет ли кого кругом. Я ответил, что никого тут не бывает.
— Ну, отвернись на минуту, — сказала девушка.
Я, думая, что ей нужно что-нибудь, послушно стал смотреть на гаснущее небо...
— Иванушка! — вдруг хрипло, взволнованно окликнула меня Е.П.М.
Я обернулся и остолбенел.
На соседнем с нимфой постаменте стояла абсолютно нагая Е.П.М., приняв с удивительной точностью позу статуи. Её молочно-опаловое тело буквально светилось в сумерках, и я стоял, зачарованный живой красотой, будто моя нимфа ожила по моему желанию, как Галатея.
Девушка вздрогнула и вздохнула:
— Хватит смотреть, устала.
Я бросился к ней, чтобы снять её, обнял за бёдра и прильнул губами к «треугольнику богини», приходившемуся как раз на уровне моего лица. Девушка резко дёрнулась, соскочила на землю и скрылась за пьедестал, где оставила свою одёжку. Я снова отвернулся, чтобы дать ей одеться, хотя уже совсем смерклось.
Мы вылезли через дырявый забор и молча пошли по широкой аллее, давно не метённой и покрытой веточками и прошлогодними листьями. Первой нарушила молчание Е.П.М.
— Похожа я?
— Да, совсем, — убеждённо сказал я.
— Вот видишь!.. — и девушка умолкла.
— Что видишь? — спросил я.
— Видишь, нам нельзя быть вместе, я — такая, и ты...
Е.П.М. снова умолкла.
Не совсем понимая её, я стал протестовать, вспомнил о своём возрасте, о том, что ещё снова надо учиться на геологическом, о своих экспедициях и главное — что Е.П.М. — 1903-го, а я — 1907-го года: в 1926 году это была серьёзная разница, особенно в смысле устройства жизни для девушки, которую я вдобавок ещё не любил по-настоящему. Это знала и она, и я, не спрашивая. Да и она сама настолько стеснялась своего увлечения мною, что тоже не полюбила по-настоящему — просто, наверное, была очень одинока.
Всё это сообразив, я решился (в этом возрасте мы все очень решительны).
— Так что же, ты не хочешь больше видеться? — задал я тяжёлый вопрос.
Мы уже вышли на свет редких фонарей, и я увидел, что у Е.П.М. перехватило дыхание, и она остановилась. После тяжкого молчания она тихо сказала:
— Я хочу, но не могу. Не могу больше. Скоро занятия, а весной мне ехать в Никольское — насовсем.
Рука об руку, как дети, огорчённые и молчаливые, мы дошли до ворот Университета. Я проводил девушку к детскому саду, и она долго целовала меня, не отпуская. Наконец, усталый от долго сдерживаемой страсти, я пошёл домой со странным чувством облегчения.