Она подала пожелтевший, но хорошо сохранившийся, видно, мало читанный комплект «Нивы» за какой-то старый год.
— Подай мне всё назад!
Я передал ей снятый сверху хлам, и она, поставив его на место, обтёрла руки о передник и взглянула на меня сверху с той же лукавинкой.
— Ну, сними меня, что ли, как ты такой сильный.
Я с радостью подхватил её и задержал на руке, а она, пристально глядя на меня, вдруг нежно погладила меня по лицу.
— Так понравилась? — тихо спросила она, не делая попытки освободиться.
В ответ я только кивнул головой и прижал к себе так крепко, что женщина охнула.
— А что, ежели ночью да приду к тебе? — шепнула она и резко извернулась, соскальзывая на пол.
— Конечно, приходи! — радостно сказал я, уже загоревшийся желанием и любопытством, обнял её за плечи и прижал к себе.
— Ладно, ладно, я пошутила! — оттолкнувшись от меня и подхватив табуретку, она сбежала по лестнице вниз, где была кухня, за печкой — её жильё и клетушка для племянницы плюс необитаемая, но украшенная фикусами и дорожками горница.
Я листал старую «Ниву» и чувствовал себя как-то неловко — казалось предосудительным, что я только что обнимал «старуху». Но воспоминание о прикосновении её горячего, крепкого, молодого тела заставляло кровь приливать к моему лицу и сердце учащённо биться.
За ужином (я спустился вниз в обычное время и сидел, наблюдая за хлопочущими женщинами, пригреваясь от сытости у тепловатой печки — она не топилась, но всё же на каменке давала немного тепла) хозяйка (забыл, как её звали, кажется, Евдокия) спросила, сколько мне лет.
— Двадцать, — честно ответил я, как ни хотелось мне быть постарше.
— Э, гляди-ка, вровень с моей дочкой! — усмехнулась хозяйка, и я, чуть покраснев, опустил глаза перед её особенным, пристальным, непроницаемым, но мне казалось — насмешливым взглядом.
Лишь потом я сообразил, когда она сказала, что вышла замуж 18 лет, что ей 39 и никак не больше сорока, но это ведь «старуха» для двадцатилетнего, особенно когда её лицо было с морщинами от нелёгкой жизни, широкие скулы — признак зырянской крови — и чёрные волосы несколько ещё старили её, а неприметная одежда северной крестьянки скрывала её великолепную фигуру (теперь-то я знаю, что, если соответственно одеться и причесаться, она могла бы пользоваться успехом и не у таких, как я — случайных встречных, а опытных знатоков).
Дождь продолжал итти, и «сомкнутая» северная заря не появилась, светлая июльская ночь была гораздо темнее обычного, хотя и на дворе можно было свободно всё разглядеть.
Я поблагодарил хозяек и пошёл из-за стола — мы говорили часов до девяти вечера. На обратном пути со двора я столкнулся в тесном коридоре с хозяйкой, загородил ей дорогу и, волнуясь, сказал:
— Так придёте?
Она протянула руку в полумраке, я взял её и почувствовал сильное пожатие пальцев.
— Спасибо тебе, вижу, что по-настоящему ты ко мне тянешься, без кокетованья, — шепнула она, — там увидим.
И исчезла за дверью.
Я поднялся наверх, зажёг свечу и примерно час читал «Ниву», чутко прислушиваясь к молчаливому дому, но, кроме однообразного шума дождя, ничего не было слышно. Изредка какое-то поскрипывание или потрескивание дерева старого дома заставляло вдруг взволнованно биться сердце и прерываться дыхание, но... ничего.
Я откинулся на постели, погасил свечу и вглядывался в светлый прямоугольник маленького оконца, чувствуя, как отходило напряжение, и я успокаивался, что она не придёт. И вдруг я ничего не услышал, а увидел бесшумно приоткрывшуюся дверь, белый силуэт, мелькнувший в чёрном её зиянии, лёгкое звяканье запертого крючка. Хозяйка подходила, склоняясь и вглядываясь в моё лицо на подушке.
— Не спишь? — тревожно спросила она, увидев мои раскрытые глаза, и по неровному, перебивами, дыханию я понял, что она взволнована вряд ли меньше меня.
— Нет, жду тебя, — невольно называя её на ты, сказал я, приподнимаясь, но её рука надавила мне на грудь.
— Лежи, лежи, — с этими словами она скользнула под лёгкое одеяло, которым я был прикрыт до пояса.
Я обнял её за талию, привлёк к себе и сразу почувствовал упругую теплоту тела с приятным, каким-то сильным запахом. Я скользнул рукой по толстой льняной рубашке, беря её под колени, а она уткнулась мне в грудь, тяжело дыша, и я почувствовал, что женщина вся дрожит.
— Ты думаешь, небось, я такая, слаба на передок, как вы, мужики, охальничаете? — шепнула она.
— И вовсе нет, — так же прерывисто ответил я, — почему ты дрожишь со мной, маленький, значит, нет в тебе ни привычки, ни опыта, ни смелости такой.