Такой вот Лальск.
Люда (Людмила) была «вторая», потому что у меня раньше была невеста Люда, внезапно умершая от менингита. Вторая Люда вовсе не была похожа на первую. Та — совсем юная девушка, бронзоволосая, с длинными косами и тёмно-карими глазами. Вторая — с короткими пепельными волосами и странными золотисто-серыми, какими-то прозрачными, как у кошки, глазами и чёрными, узкими, будто крашеными бровями, очень молодая, но очень искушённая женщина.
Самое сильное переживание моей молодости, и крушение самой пылкой страсти, и увядание сказочного ореола вокруг женщины, неизбежного для каждого юного романтика, — словом, первое настоящее столкновение с глубинами собственной души и безднами жизни — всё это принесла мне вторая Люда. Даже удивительно, какие малые причины могут вызвать огромные и далеко идущие последствия... Но это, разумеется, от того, что малые они лишь внешне, внутренне же, очевидно, произошли большие переживания, впечатления, перемены, вызвавшие и большие внешние сдвиги!
Волею судьбы я не знал наивной и очаровательной влюблённости, когда впервые в образе юной, только что расцветшей «красотой дьявола» девушки, ещё ничего не знающей о любви, появляется на жизненном пути юноши его первая мечта-любовь, полусказка-полувидение. Слишком ранний опыт с Царицей Ночи — юной, двадцатитрёхлетней женой инженера, соседкой по квартире, с которой очень быстро исчезли сказочные ощущения первого прикосновения к обнажённому женскому телу, его тайне, первого ощущения настоящих поцелуев, словом — исчезла вся до полусмерти захватывающая сказка раскрытия мира любви к женщине.
Всё это мелькнуло в какие-нибудь две-три ночи и заменилось опытом страсти, в которой постепенно я обучался искусству того, что на Востоке называется умением любви, а у нас — развратом.
И не было сказки, не было воплощения весны жизни и безмерной радости от встречи со всей глубиной нежной тайны девического расцвета. Так я расплатился за раннее знание — быть мужчиной в шестнадцать лет!
Тогда, в нэповские годы, я был владельцем мотоцикла, заработанного мной сверхурочными работами в качестве автомеханика и выписанного прямо из Америки через Севзапгосторг (тогда это было можно). Мощный 18-сильный «Харлей» с коляской в общем мало отличался от современных машин и был великолепным мотоциклом, слишком даже быстрым для плохих дорог того времени. Я часто ездил на нём в Петергоф, потому что Петергофское шоссе было в хорошем состоянии (асфальта тогда на нём не было и в помине — щебень и булыжник!).
В тот роковой (звучит писательски, но это именно так) вечер я повёз своих двух друзей в Петергоф. Въехав в парки по «разрешённой» аллее, я остановился у запретного знака и, высадив приятную чету, пожелал им хорошо веселиться (был не то карнавал, не то ещё какое-то празднество). Сам я погулял, не отходя далеко от машины, размялся и, вернувшись к «Харлею», уселся боком на седло и закурил, раздумывая, где я по дороге видел камни или кирпичи.
Ехать с пустой коляской очень муторно — при каждом повороте направо (коляска у меня была справа, как обычно у американских машин) коляска лезет вверх, норовя опрокинуть машину, и приходится сильно замедлять ход у поворотов. Взять с собой какого-либо приятного попутчика, видимо, не удавалось — гулянье разгоралось, и наверняка никто не хотел ещё возвращаться в Ленинград. Сам я не любил многолюдных сборищ, да и куда мне было деваться с почти двадцатипудовой машиной?
Прислушиваясь к музыке и машинально следя за редкими стремившимися к центру парка прохожими, я настроился на мечтательный лад. Место, где стоял мой «Харлей», не было освещено фонарями, но белая июньская ночь давала возможность видеть всё не только вблизи, но и вдали. Сомнамбулически уставившись взглядом вдоль аллеи, я унёсся в неведомую далёкую страну (обязательно — тёплую, обязательно — с сияющим голубым морем). В глубь парка вела аллея, обсаженная липами, густая листва которых казалась в белой ночи совершенно тёмной и таинственной. В контраст с этим, ровный песок аллеи казался ещё светлее, и будто лунная дорожка уходила вдаль между крутыми тёмными стенами. Сейчас там, откуда несутся звуки грустноватого танго, появится неведомая девушка — жительница далёкой и тёплой страны... Она подойдёт ко мне, её глаза засияют от радости, она скажет...
Что она скажет, я не додумал. Усмехнувшись своей неисправимой мечтательности, я извлёк папиросу, решив выкурить ещё одну и ехать домой. Подняв глаза от коробки, я увидел девушку. Она быстро шла по аллее, направляясь к перекрёстку, за которым стоял я.