Порывисто изогнувшись, Люда приподнялась и, обхватив меня руками за шею, крепко стиснула, изо всех сил прижавшись ко мне всем телом, а губами — к моим губам. Такой горячей страстью пахнуло на меня от порыва девушки, что на миг я оцепенел от волнения. А Люда уже высвободилась и, отодвинувшись, стала угрюмой, совершенно другой.
Мой едва вспыхнувший порыв тоже угас, я меланхолически набил трубку, не глядя на Люду, а та принялась петь одну за другой без перерыва все модные песенки того времени на мотивы танго и фокстротов: и «Шёлковый шнурок», и «Пети-Бер», и «Арлекин», и Вертинский. Девушка пела и пела, пока мы не дошли до мотоцикла уже в полумраке аллеи вековых тёмных елей. Я отстегнул фартук коляски, помог забраться в неё и так же молча уселся, положив ногу на педаль стартёра. Люда нагнулась вперёд и сжала горячей ладонью мою, лежавшую на рукоятке руля.
— Может быть, мне надо... уйти?
— Нет, не надо. Я уже привязался к вам, и это будет для меня утратой.
— Вы милый, если это правда. И вы даже не знаете, как это много для меня! Но...
— Что но?
— Кроме японки и Царицы Ночи у вас были ещё женщины? Скажите мне, если можете.
— Могу. Были... — ответил я, и перед моим мысленным взором прошли они: северная девушка из далёких вологодских лесов, тоже студентка ЛГУ, как и я, с её удивительной жемчужно-молочной кожей; весёлая рыжая Лиса-Лиза, Зина-Зейнаб, выкраденная от киргизов, — были ещё три!
— И когда вы поспели... такой молодой, — попыталась рассмеяться Люда, но что-то у неё не получилось, и она добавила, как мне показалось, резко: — Это что, благодаря диплому красоты?
Я обозлился, нажал стартёр и рывком взял машину с места, так что Люда обеими руками вцепилась в борта коляски. Мы проехали 30 километров до города, не обменявшись словом. Только помогая мне закатить машину в гараж, Люда вдруг взяла меня под руку и тихо сказала:
— Простите меня, я ведь не хотела... смеяться. Мне было важно это знать — и только. Но я не ожидала... впрочем, это только к лучшему!
— Ничего не понимаю, — пробурчал я, всё ещё недовольный собой и Людой.
— Если... если мы... вы узнаете, что я... — на смущение девушки было жалко смотреть.
— Всё знаю, — прервал её я.
— О нет, далеко не всё, — она подчеркнула слово далеко.
— Неважно! Мне это безразлично, потому что я уже знаю вас и вижу вас, — ответил я совершенно искренне.
Если бы я знал, как я ошибаюсь в этом!
Но Люда поверила мне, да и как она могла не поверить, когда я сам не сомневался в этом? С заблестевшими глазами девушка схватила мою руку, подняла её и согнула вокруг своей шеи, как ярмо. Это был странный жест, но он заставил моё сердце забиться быстро-быстро, а дыхание — прерваться. Словно по команде, мы одновременно отодвинулись друг от друга и поспешили закончить обряд установки машины.
Но после этой секунды огнём вспыхнувшей близости Люда сделалась более чужой, чем раньше. Снова оттолкнутый в момент нежности, я тоже ушёл в свою раковину. Наверх мы поднялись в молчании и быстро разошлись по комнатам.
Утром я сказал Люде, что сегодня решится, поеду я во вторую экспедицию (я уже вернулся из одной короткой и ранней) или нет, в зависимости от денег. Девушка заволновалась и, прижимая к груди сжатые руки, спросила, хочу я ехать или нет. Я понял её по-другому и, рассмеявшись, уверил, что она отлично сможет здесь жить и во время моего отъезда, только лучше — пусть сторожит квартиру. Девушка что-то пыталась возразить, но я взглянул на часы и пулей слетел с лестницы.
Направляясь по Каменноостровскому к остановке трамвая, я подумал, что, может быть, в первый раз мне не слишком-то хочется ехать, может быть, даже совсем не хочется.
Тогда я испугался — я считал себя записным путешественником и главную цель жизни видел в путешествии, а тут... да, надо будет ехать не рассуждая, и вообще браться за ум.., Но академик Сушкин мне хмуро сказал, что на вторую экспедицию денег не дают — может быть, попозже, осенью, что-нибудь останется.
Странная стыдливая радость загорелась во мне, и я с трудом удержался от улыбки. Академик внимательно взглянул на меня из-под очков и отпустил без дальнейших разговоров.
Но после работы, когда подошло возвращение домой, я снова задумался над своим опасным состоянием. Мало спорта! Вот в чём дело! Я всё ждал экспедиции и не думал о лете в городе. Но если так... и тут же я выскочил из трамвая и пересел в другой, шедший на Петровский остров.