— Ну и что? — нетерпеливо спросил я, желая кончить скорее рассказ, так как я терпеть не могу так называемые мужские разговоры о бабах (хотя и женские тоже, кажется, не лучше!).
— Ну, она, Катька-то, всякое сопротивление потеряла, а от охоты не отошла. Мы с Егором стащили с неё сарафан, рубашку задрали на голову, стала она голая, точно ведьма. Ну и катали её попеременке, а она знай поддаёт, да только ох да ах! Устали, да, и она вроде уснула, что ли, даже рубашку не оправила. Я присел к столу, выпил ещё, поглядел на неё — лежит как есть нагая, ладная сама, тело плотное, чистое.
Титьки сколько ни мяли ей, а всё точно у девки стоят. И тут я смекнул, дай, думаю, проучу тебя. Егору мигнул, сам на соседний двор, с телеги снял ведёрко с дёгтем и с мазницей и назад. Подошёл к Катьке, вижу, что ещё от хмеля в себя не пришла, взял её за титьки. Она закинулась во хмелю, а я тогда за самое место рукой стал тискать, она ноги-то и развела. Я окунул мазницу в ведёрко да её по голым ляшкам, а потом по животу, да шире ей ноги раскрыл и воткнул ей с дёгтем, как есть. Она состонала, вроде мужика принимает... Ну, я говорю Егору, дело сделано, пошли скорее! Так ведь почитай два месяца потом её не было видно — куда-то к сродникам уехала.
— А потом?
— Сюда завернулась, дом, земля, куда же денешься.
— Ты понимаешь, дед, что сделал мерзость? Это же только самый паршивый человек так может поступить! Что она вам сделала?
— Молод ещё ругаться на старика, хоть и инженер, а мало понимаешь! Знал бы — не рассказывал.
— Да уж я знал бы — не слушал, — сказал я, с отвращением глядя на старика, и разразился, казалось мне, красноречивой филиппикой в защиту солдатки и женщины вообще, но скоро убедился, что они ничего не понимают, что красота для них ничего не значит — они её просто не видят (хотя и ценят каким-то смутным инстинктом), а в отношении к женщине они просто животные.
Я не знаю, как там они в духовной любви, но страсти я у них не увидел — это была обыкновенная похоть самцов, удовлетворив которую, они презирали тех, кто дал им это удовлетворение. И женщины тоже считали это в порядке вещей и тоже зверились на несчастную солдатку, наделённую даром страсти.
Не знаю почему, а эта история глубоко запала мне в память, вероятно, от силы возмущения — так грубо и гнусно эта история противоречила тому, что я сам думал о половой любви.
...Светало, а мы всё ещё не могли кончить объятия. Язык слишком беден, чтобы описать, как это было у нас с Людой, — наша речь не приспособлена для того, чтобы говорить об особенностях и красотах половой любви. От повторения одинаковых слов утратилась бы вся богатейшая гамма чувств и ощущений, каждый раз новых, неповторимых и усиливающихся. Скажу лишь, что Люда, с распухшими губами и распухшей и ставшей ещё более тугой йони, с каждым разом старалась отдаться мне так, как будто следующий миг был смертью, а я отвечал ей бездонно ласковой яростью, вернее, неистовством всего тела.
Не помню, как мы уснули.
Я вскочил за пять минут до начала работы, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Люда спала так крепко, что даже не пошевелилась. Я стоял и смотрел на свою нагую возлюбленную, по-детски счастливо и мирно спавшую на широкой постели. Её лицо, полуприкрытое спутавшимися стрижеными волосами, не было типично русским, а носило оттенок «западности» — такие лица встречаются у латышек, финнок, шведок. Прямой, небольшой, как бы срезанный наискось к верхней губе нос, широкий лоб, низкие, узкие, тёмные брови над удлинёнными глазами. Высокие и широковатые скулы, чуть угловатые очертания широкого подбородка. Не очень длинные, но густые ресницы лежали тенью на синих подглазниках, губы раскрылись и едва заметно шевелились во сне, будто девушка шептала что-то неслышное.
Люда пошевелилась, повернулась на спину и открыла левую грудь, испещрённую синяками жестоких поцелуев. Такие же пятнышки покрывали её руки с внутренней стороны, плечи, живот, бёдра.
Девушка вдруг широко раскрыла свои прозрачные «топазовые» глаза и нашла меня. Из глаз исходило такое сияние счастья и признательности, что я смутился, будто почувствовал себя самозванцем, только гостем в сказочной стране эллинской любви. Люда медленно перевела взгляд на себя, залилась румянцем, но не сделала попытки закрыть себя от моих восхищённых глаз. Вдруг её губы тронула весёлая и какая-то бесшабашная, уже знакомая мне усмешка.
— Милый, вчера я была с тобой на тигре, а стала леопардом. Посмотри, что ты наделал! — и она провела рукой по телу.
Я подошёл к ней и опустился на колени, предлагая добавить для полного впечатления. Люда оттолкнула мою голову и испуганно сказала: