Три моряка за соседним столиком подняли бокалы и поклонились, приветствуя нас с Людой. Мы ответили тем же.
— За вашу невесту, молодой человек, — сказал старший из них, чёрный, похожий на грека или на кавказца.
Я поблагодарил, и мы с Людой выпили за них. Потом Люда танцевала с одним из моряков, оказавшимся куда лучшим танцором, чем я, и я любовался ею. Моряки скоро ушли, а мы засиделись, заговорившись о планах на будущее, возможных путях совместной жизни.
Ресторан наполнился другой публикой — наглыми толстосумами, которых мы напрасно представляем себе как капиталистов того времени. Скорее, это были легализованные спекулянты, жадные хапуги, думавшие только о скорой наживе и сознававшие, что их житьё — короткое.
Мы быстро собрались уходить. Люда шла со мной рядом по толстой ковровой дорожке посредине зала, раскрасневшаяся от вина, возбуждения и танцев. Жадные взгляды обдавали её, точно всплесками, со всех сторон, и девушка нахмурилась.
В вестибюле стояли два отлично одетых человека, оглядевших нас с головы до ног, пока мы ещё только подходили. Проходя мимо, я услыхал, как один приглушённо, но беззастенчиво сказал другому:
— Вот краля! По платью — невеста, а ж....й виляет. До чего хороша ж..., всё отдал бы...
Люда слышала это наверное, так как покраснела ещё больше и ускорила шаг.
— Иди, не оборачивайся! Налево и за угол, я сейчас! — негромко сказал я ей, и девушка кивнула на ходу, скрываясь в вертящихся дверях.
Я обернулся, подошёл к ценителю женской красоты и пребольно щёлкнул его по носу. У того глаза налились слезами — я отличался удивительно сильными пальцами и, играя в «буберёшки» со своими рабочими, выучился щёлкать так, что на лбу сразу вскакивала шишка.
— Следующий раз держи поганый язык за зубами а то голову оторвут! — пообещал я остолбеневшему от боли и изумления нэпману, щёлкая второй раз, отчего на его белую рубашку хлынула кровь.
— Хулиганство! Бандиты! — завопил его товарищ.
Дюжие швейцары-вышибалы ринулись ко мне в надежде заработать щедрые чаевые. Но едва самый проворный из них полетел вверх тормашками от известного приёма, как второй так же испуганно отскочил, дав мне время выскочить через вертушку.
Секунду спустя мы с Людой были уже в подворотне старинного дома, пробираясь на Екатерининский канал, и, хихикая, слышали позади свистки на улице Лассаля.
— Нет уж, как ни приятно, а я больше не пойду туда, — сказала, слегка запыхавшись, Люда, когда мы вышли к Спасу-на-Крови и Михайловскому саду.
— Ничего, пойдём и туда, и в другое место, только надо ходить не очень поздно, пока не собралась всякая сволочь, — возразил я, и, действительно, мы не раз ходили с Людой в рестораны без всяких приключений.
Мы вернулись на улицу Красных Зорь с последним трамваем. Едва Люда успела переодеться в кимоно, теперь принадлежавшее ей, как я поднял её на руки, чтобы нести в свою спальню. Но девушка освободилась и, смотря на меня серьёзными «ведьмиными» глазами, повлекла за руку в ее комнату, то есть мою прежнюю спальню.
— Дай мне папиросу, Ариэль, — твёрдо сказала она, усаживаясь на шкуре тигра, — я должна тебе всё про себя рассказать. Сегодня же, сейчас! Ты ведь хочешь?
Я подтвердил, и Люда рассказала, тем самым подписав смертный приговор нашей только что родившейся горячей любви и нашей совместной жизни. Но тогда я ещё ничего не знал и ничего не испытал, кроме любопытства, лёгкой ревности и, больше всего, нежного сочувствия моей возлюбленной.
Люда была ленинградкой, с примесью шведской крови со стороны матери, которая, потеряв мужа — отца Люды, воспитала девочку, живя продажей вещей своей некогда богатой и большой квартиры. После замужества Люды мать, болевшая почками, уехала к каким-то родственникам на Кавказ.
Люда кончила школу, как все тогда, — шестнадцати лет, с очень смутным представлением о том, что ей делать в жизни, занималась танцами, но потом, чтобы помогать матери, бросила ничего не обещавшую школу и поступила в Академию художеств, обнаружив у себя способности.
В нэповские времена художники вовсе не были в том плачевном положении, в каком они оказались позже, в сталинскую эпоху. Даже у самых неудачливых была возможность заработать на оформлении вывесок, реклам, обёрток бесчисленных фирм и мелких магазинов, ресторанов и т. п. Да и разных «меценатов» с самыми различными вкусами тоже развелось много — в частных руках были деньги, и железный пресс единой системы ещё не взял искусство в свои клещи.